Хотя тон его остается спокойным, он поднимает руку к виску и находит там торчащую вену, прижимает пульсирующую в ней жизнь кончиками двух пальцев, опускает руку на колено, поддерживающее половину его веса в окне.
— Мы живем в Риме, говорит он, снова поворачиваясь в комнату, — в Риме Калигулы, где в газетах каждое утро — новый цирк вульгарного скотского страдания. Массы, зловонные массы, говорит он, перенося весь вес на ноги. — Как они могут даже заподозрить о «я», которое может больше, когда живут безо всяких обязательств. В мире так мало прекрасного, говорит Бэзил Валентайн, делая шаг к спинке дивана, где всё тихо, куда он еще не поднял глаз, — что это нужно защищать. Он встает, глядя вниз, чтобы бросить еще несколько слов, словно это только они и есть, добавка, когда на самом деле к ним-то он и шел все это время, — Жалость, коей нет у тех, кто ее требует. Однажды я назвал твое творчество клеветой — так и было. Но лик Христа на твоем ван дер Гусе, его бы никто не смог назвать ложью. А теперь, говорит он, снова наступая, — ты здесь, и я научу тебя, научу единственному секрету, который стоит знать, секрету, которому учат боги, секрету, который Вотан преподал своему сыну… Его рука тянется за золотым портсигаром и обнаруживает, что в кармане пусто. Подняв взгляд, первым он замечает не пустой диван, а пустой пьедестал, где стоял золотой бык: яйцо еще на месте, неразбитое.
Тогда Бэзил Валентайн прижимает ладонь к горлу, словно чтобы подавить растущую тошноту; и наклоняется вперед, все еще не опуская руку, в пустоте сдвигаются твердые кольца в подъеме и падении между большим и указательным пальцами, он сглатывает, пока тень на другой стене, чистая, потому что ненаблюдаемая, изображает твердую руку, наливающую коньяк.
Глоток жидкости, заточённой в хрустале, — и он прочищает горло с резкой громкостью. — Конечно, сократовские Афины были феноменом, говорит он, бросая взгляд на диван, мимо которого проходит, — самое цивилизованное, что случалось на земле, тогда как чернь Римской республики, продолжает он, приближаясь к окнам, — Рим, знаешь ли…
С тремя звездами на своем поясе Орион скрывается за тоннами непрозрачного стройматериала, который сейчас сливается с темнотой, служа лишь опорой фиксированным точкам света, — твердый небосвод ранних иудеев, где звезды прибиты, чтобы не упасть; где-то за ним, вне поля зрения, охотится стая семи голубей Ориона
Смотри дорогая он нашел мое ожерелье
(Вместимость автобуса -
Новые Чудесные Драгоценные Камни Созданы в лаборатории
(Пожалуйста, не разговаривайте с водителем во время движения
Ярче самих бриллиантов
(Плеваться внутри или из окон этого омнибуса — административное преступление
(Спуститесь к открытым дверям
Выше навис утес, на который в Индии поднялся Александр, утес, инкрустированный бриллиантами, увешанный цепями красного золота, пить стен ступеней к дому солнца, к раю.
Хотя сэр Джон Мандевилль (в своих «Путешествиях», одном из первых и самых героических плагиатов на французском) признавался, «О Рас я рассуждать не могу, ибо сам там не был»{220}: какая разница? Здесь, над головой, бетонные утесы пропали, лишь их огни усеивали тьму, что представляла собой пространство и выставляла себя небосводом.
— Джон!
— Ты?., снова столкнулись на улице? Но мне надо спешить, мне надо успеть на поезд.
— Да, поезд, поезд.
Мимо проносились огни, их лучи спутывались во тьме, подтверждая ее.