Это решило дело.
Канун Дня всех усопших верных опустился на море в мрачном презрении к закату, когда на шаткую полутемную палубу вытолкнули хирурга. Выбритый, в чистом фартуке вестового, он встал над неподвижной женщиной, описав над своей грудью, ртом и лбом фантасмагорию крестов; сотворил знамение мозолистыми пальцами, поцеловал и взялся за дело. Еще не успели вознестись на равноудаленных землях впереди и позади массовые молитвы за души в Чистилище, как он положил конец и мучениям Камиллы, и ее жизни.
Дальнейшее расследование выявило, что мерзавец (остаток пути тот проделал, свернувшись в бухте каната и попеременно читая то Книгу Иова, то «Путеводитель по Бангкоку» Сиамской национальной железной дороги) никакой и не хирург вовсе. Господин Синистерра оказался преступником, пустившимся в бега с тем, что на время его отбытия виделось наиболее логичной из отчаянных уловок: поддельными документами, отпечатанными самостоятельно. (Причем с тем же художественным вниманием к деталям, какое он уделял и банкнотам, когда даже восковой лак на медном клише делал по формуле Рембрандта.) Произошедшее ужаснуло его не меньше других. Случай сыграл против него, испортив запланированное Синистеррой ненавязчивое удаление от его привычной профессии в исторический дурдом Иберии.
— Первый поворот винта оплачивает все долги, пробормотал он (перекрестившись) на корме «Победы Пердью», когда палуба содрогалась под ногами и лопасти одного винта взбивали бостонские воды; и гавань, не желая расставаться, удержала звук корабельного гудка, с неохотой уступая его лишь по частям, пока они не пошли дальше в тишине.
Теперь Синистерру спасли от забвения посланцы страны, недостаточно христианской, чтобы верить, будто он сполна расплатится за свои грехи на том свете (несмотря на свидетельские показания Данте о пытках водянкой, и поныне терзающих в Злых Щелях{4} того первопроходца Адамо из Брешиа, подделавшего флорин), и вознамерившиеся истребовать плату на этом. В Соединенных Штатах Америки господин Синистерра был фальшивомонетчиком. В ходе следствия он недолго пытался защищать свою медицинскую практику на том основании, что однажды ассистировал вивисектору в Тампе, штат Флорида; а когда это не помогло, на любой обвиняющий вопрос отвечал угрюмым ворчанием о евреях и земной тщете да цитировал книгу Книги Екклесиаста, Альфонса Лигуори и Папу Пия IX. Поскольку в действительности бдительные федеральные агенты схватили его не за то, что он подменял грубые черты Эндрю Джексона на двадцатидолларовой банкноте своими, как утверждал один далекий таблоид, до ответа на эти беспочвенные поклепы господин Синистерра не снисходил. Но, как и любого чуткого артиста в горниле неблагожелательных критиков, его все же немало уязвил отзыв на собственное творчество, данный на передовице «Ежемесячного национального определителя подделок» («Нос на портрете Джексона вышел картошкой по причине жирного контура переносицы…»); и вскоре после этого, пока страсть к анонимности подпитывала врожденную скромность средь стен Злых Щелей, он решил поставить поистине высокую планку превосходства для будущих работ, чтобы завистливые критики более никогда не посмели напасть на их автора. Смятение Синистерры из-за смерти пассажирки было неподдельным, а раскаяние — искренним; и все же он не разглядел связи между этим случаем, находившимся в руках Божьих, и карьерой, лежащей в его собственных. Уже скоро он в поте лица гравировал стальную пластину в тюремной мастерской, выпускавшей номерные знаки.
В отсутствие хотя бы одного созвездия ночное небо могло бы показаться пустым тревожному оку греческого навигатора, ищущему Плеяды, чье осеннее исчезновение предвещало завершение судоходной поры. Плеяды зашли, когда «Победа Пердью» еще находилась в море, но сейчас их никто не искал — галактику солнц столь удаленную, что наше на таком расстоянии заходило бы и поднималось неувиденным; созвездие, чей заход знаменовал празднества тех, кто лежит в могилах от Ацтекской Америки до Японии, вел друидов к их наимрачнейшей тайне преобразования мира, приводил в Персию месяц Мордад — и ангела смерти.
Ниже, словно созвездие, чьи выстроившиеся звезды лишь тщатся описать фигуру, наложенную на них тиранией античного воображения, где Арго в южном небе виден лишь внутреннему оку чужой памяти, корабль на фоне безбрежного моря ночи оставил силуэт, доносящий совершенство тому же глазу, в котором и самый истлевший и измученный остов обрел бы чистые линии изящества сверх расположения своих огней. «Звезды не все его ярки, из них ни единой не видно меж его мачтой и носом, и весь он в предутренней дымке»{5} — такой шла «Победа Пердью» в водах у Альхесираса, и, подобно Арго, кто теперь отличит мачту от носа? Велу — от парусов? Карину — от киля?{6} где он пришвартован к южному небесному полюсу — и к концу похода за золотым руном.