Если не путать с тем состоянием политической узколобости, умственной косности, финансовой устойчивости, чувственной атрофии, эмоциональной убогости и духовного падения, что под названием «зрелость» приводило в движение жизни вокруг него, можно сказать, преподобный Гвайн достиг зрелости.
Следует также отметить, что, хотя его положение в обществе задумывалось для оправдания накопленного хлама этого мира в глазах следующего, не виделось в его лице и той добродушной демонстрации полного непонимания замыслов вечности и сопутствующего анабиоза интеллекта, что так аккуратно отделяет этот мир от следующего воскресными утрами по всей стране и каждый день недели — в психиатрических лечебницах по всему миру.
Лицо Гвайна избороздили морщины нужды. Они сбегали от глаз, опущенных от комковатого неба и мимо лица перед ним, лица самого по себе морщинистого, где каждая связка мучительно наблюдала за ним. — A-а, сказал Гвайн, — ты пришел… и его взор остановился на золотом быке. Затем, когда преподобный решительно протянул руку и положил ее на голову статуи быка, навстречу поднялась неуверенная и окровавленная рука и взяла его у локтя, и так они стояли, глядя на руки друг друга, когда солнце вдруг затмилось и они остались без теней на лужайке.
Небо на глазах засоряли обрывки облаков. Они отщипывались от большой гряды на севере. Облачная гряда была серой и неподвижной и не уменьшалась.
Гвайн вдруг содрогнулся под его рукой и взглянул на испорченный рассвет с сильнейшим возмущением. Затем статую решительно забрали из-под мышки, и Гвайн развернулся с быком и широкими шагами направился к дому.
Когда они достигли крыльца, солнце уже ничем не загромождалось. Оно начало сокращать высоту, терять яростный окрас своего жестокого проникновения в небо.
На верхней ступени преподобный Гвайн замер перед ним так резко, что он чуть не потерял равновесие. — Вот, сказал преподобный, широко обводя свободной рукой и крыльцо, и светило позади них, — любой дурак видит, что церкви проиграли, когда выбрали входы лицом к заходящему солнцу. В его тоне звенело то же прямое и безапелляционное обращение, что мгновением ранее отражалось на лице; но, когда он продолжил, воздев свою крупную голову к некоему присутствию, которое Гвайн, видимо, ожидал найти подле себя, но с удивлением обнаружил, что оно нетвердо движется позади, голос его опустился так, словно он говорил сам с собой — и словно давно уже к этому привык. — Христианский храм в Тире, пробормотал он. — Пропилеи выходили, разумеется, на восходящее солнце. Тем самым привлекали прохожих своим блеском. Затем он быстро оглянулся, как будто хотел убедиться, что за ним идут.
С другой стороны дома вновь возобновился стук — снизу, по направлению к каретному сараю, отчетливые резкие удары как будто с большого расстояния; в остальном стояла бы полная тишина, если бы не тяжелая поступь преподобного Гвайна, пересекающего крыльцо перед собой. Приглушенное ка-клак ка-клак затихло уже некоторое время назад. При виде того как Гвайн склонился открыть входную дверь, его и самого потянуло так сделать, в доме, где было темнее и он мог ориентироваться только на золотой хвост бычьей статуи. Конечно же ему не грозило стукнуться о притолоку головой, и все же детство взяло свое, и все проемы стали ниже, коридор — уже, каждый поворот — теснее, а комнаты — меньше. Поэтому он сутулился, мимо Олайи — словно от холода, и мимо cruz-con-espejos в столовую. В доме и правда было холодно.
По какой-то причине он прошел прямиком к месту тети Мэй за обеденным столом и сел там. Гвайн налил два стакана хереса. Это было насыщенное темное олоросо, новая бутылка, хотя уже откупоренная. Преподобный поставил бутылку между ними и остался стоять, одну руку держа на статуе быка, которую так и не выпустил.
— Ну и путешествие, добираться сюда.
— Да-да, немедленно подтвердил Гвайн, в возбуждении. Он быстро опустошил свой стакан и затем, спустя мгновение, уставился на него в своей руке так, будто это инородное тело, и он не знал, как оно туда по пало. Он аккуратно поставил его на стол. — Ты проделал великий путь… великое расстояние, сказал он, снова глядя на сидящую фигуру, как, воз можно, смотрел бы на инкарнацию какой-нибудь давно задуманной абстракции, встревоженный не столько самим ее явлением и изнуренным неуверенным видом, сколько ее неизбывным и знакомым постоянством вопреки ощущению мимолетности, которое она тут же приобрела, стоило принять в свою руку вес золотой статуи быка. Гвайн стоял, с одной ладонью неподвижной, тяжелой на статуе, другой — деловито трудящейся ни над чем у своего бока, рисуя спасения в воздухе.