— Не этой вилкой, не этой вилкой! сказала Джанет, налетев отнять взятую вилку.
— Ну… вот, сказал он ей, стоя с беспомощным видом, пока она не сунула ему в руку рейку вместо вилки.
— Но это, тут краска, сказал он, размахивая этой палкой.
— Старая-старая краска, давняя-давняя и твердая и сухая и была белая, сказала она устало, говоря сухо и тихо, не стараясь быть услышанной, но все-таки давая ему удовлетворение увидеть, как шевелятся ее губы. Затем отвернулась, сутулясь, заботясь о большом угощении{245}.
Он увлеченно склонился над второй кастрюлей; из нее поднял на конце палочки длинное и дымящееся. — Ну вот, пробормотал он, роняя обратно и слегка помешав. — Месяц на теле за минуту не отмоется. — Оно там уже четыре дня, рассеянно отозвалась Джанет, — четыре дня в году, оплакивать дочь Иеффая четыре дня в году…{246}
Он продолжал помешивать в кастрюле. — Ты этим утром опоздала, перебил он наконец, когда она перевела дыхание, чтобы продолжить и сражаться на битвах Аммона и Гилеада, следовать за дочерью Иеффая, скорбящей о своем девстве в горах. Она ответила не более чем тремя резкими ударами ложки по краю сковороды.
— На три минуты опоздала, когда я услышал, как этим утром начал работать твой пресс, продолжил Городской Плотник в квадрат ее спины. — Сколько страниц напечатала, расскажи.
— Их печатаешь не одну две три четыре пять, ответила она, не оборачиваясь, — шесть семь восемь девять десять одиннадцать…
— Сколько? Он пытался увидеть ее губы, когда она опустила миску.
— Восемь один пять четыре за раз, сказала Джанет так же глухо, — два семь три шесть за раз.
— Ну вот, промямлил он, качая головой и глядя снова в свою кастрюлю на плите. — У всех нас своя работа.
— Господь сохранит нас, пока мы ее не закончим, сказала Джанет.
Форма первых двух слогов на ее губах словно сразила его, знакомая; и Городской Плотник стянул собственные губы, снаряжая аргумент, лежащий в нетерпении за ними, но не раньше, чем скрылся его повод. — Человек…
— Господь…
— Человек рискует сам, вставил он быстро. Джанет посмотрела на него, поджав лоб и губы, встревоженно.
— Ну вот, я ничего такого не имел в виду. Это со всем уважением, сказал он, вдвое ее старше, но нисколько не серьезней даже сейчас, когда он медленно отворачивался с повисшими руками и верхней пуговицей исподнего, торчащей, как сморщенная запонка, на его неформальном наряде. — В конце концов, произнес он рассудительно, — после твоего чуда исцеления, когда ты вернула мне чувство ног, что ж, ну вот, не могу я быть к тебе неуважительным после такого.
— Не ко мне, но к нашему Господу, Коий тебя исцелил.
— Ну вот, пробормотал он согласно, — не после такого же.
— Ты не должен так говорить о подобном, сказала она. — Ты не должен, он не должен, они не должны…
— Помнишь того странного маленького продавца щеток, начал Городской Плотник, заводя старый разговор, потому что потерял нить прежнего, — и преподобный сказал, что он — манихей…
Джанет унесла миску овсянки за дверь. В тот же миг он взял вилку, что она у него отняла, и вернулся к своей кастрюле на плите. Наклонился сдуть пар, а потом вонзил дважды, оба раза вылавливая вареный картофель. Он быстро вытер вилку о штанину на колене, потом посмотрел почти виновато на нее, на пятно на колене, и сунул зубцы вилки под полы рубашки, чтобы протереть начисто там. Когда вернулась Джанет, вилка была там, где она ее и положила; но Джанет не обратила внимания, как он ест вареную картофелину, или на собаку, стоящую над второй в ожидании, когда та остынет. Она остановилась, заломив одну руку другой, и глаза ее были совершенно круглыми.
— Ну вот, что такое? с любопытством спросил Городской Плотник, наблюдая.
— Он пришел.
— Что такое, ну?
— Он здесь. Как и обещал.
Городской Плотник застыл, впитывая волнение Джанет. Она нашла Другую миску.
— Другая миска? с любопытством спросил он, сконфуженный. — Кто-то в гостях?
— Он вернулся.
— Значит, не невесомое подобие священника, не он и не манихейский торговец щетками. Неужели… неужели…
— Он…
— Пресвитер Иоанн?
— Пресвитер Иоанн! повторила Джанет. — Если Пресвитер Иоанн молод и стар, и тепел и холоден, и дышит и живым не дышит, и носит кровь на руке, и видит с закрытыми глазами. Маран-афа{247}!
— Он пришел! Ну вот, сказал Городской Плотник. — Накорми его. Накорми хорошенько, это долгий путь. Вот, картошка, возьми картошку… Но она уже пропала, с очередной миской овсянки. — Ну вот, после этого никакого неуважения, пробормотал Городской Плотник, проходя к двери на улицу. — Он еще спустится. Я буду ждать его там, сказал он себе; но сам помедлил на пороге, пока на кухню не вернулась Джанет. — Ну, проворковал он ей, никакого неуважения, ты понимаешь. «Я лишь кусок глины, но я оказался рядом с розой и перенял ее благоухание…»{248} Он постоял еще минуту, прищурился, приглядываясь к возившейся над металлической раковиной Джанет. Затем собака последовала за ним в дверь и вниз по лужайке к каретному сараю, за ним и горячей картофелиной в его руке.