Не прошел он и полпути, как был остановлен ее голосом в воздухе и обернулся. — А он, он поел? воскликнула она.
— Этот — он и близко не подходит, ответил Городской Плотник и показал на ограду внизу, уходившую от сарая вдоль границы пастбища. Право на эту вотчину, давно оспаривавшееся с соседом, досталось его быку, который провел там уже много дней и мало-помалу стал знакомцем, девушка и старик поощряли его лоханью, а потом, наконец, и стойлом в сарае. Теперь Джанет отправилась без шали в холодное утро и по склону длинными шагами к ограде, где тихо застонала, мгновенно вызвав быка. Тот был весь черен, с весом высоко на передних ногах, которые держали бугры мускулов, увенчанные великим бугром шеи. Подошел он без труда, не тратя ни движения зря, потому что весь до конца был в движении — движении, поглотившем его вес и ставшем перемещением на этих мотавшихся под тушей ногах, с виду тонких, как человеческое запястье. Он шел под углом, вызывая ощущение заноса, словно его подгонял ветер в спину; и огромный вес не проявлялся, пока он не приблизился, когда даже бившее по холодному воздуху дыхание падало тяжело, и копыто уже не в пути, а напряжение, чтобы взломать корку зимней почвы, сделало его силу волевой, остановив на месте.
Джанет наблюдала за приближением быка с видом привычного изумления, чуть не вызывающем на ее лице улыбку. Теперь, когда он предстал перед ней, она размешала корм в лохани своей квадратной ладонью и всмотрелась двумя глазами в один; и было неясно, кто из них издал поднявшийся меж ними нежный звук, когда она поймала пальцем завиток волос над глазом, а потом оставила быка кормиться, помрачнев лицом и развернувшись обратно к дому, и бык поднял голову и провожал ее взглядом.
Городской Плотник взял доску и аккуратно, но слегка криво прибил ее. — О фрегаты пиратов хмельных! О хищные судна жадных и злых!..{249} ну вот. Он наконец и здесь.
Джанет же прошла через кухню к столовой, там забрала пустую миску из-под овсянки с пустого места во главе стола и встала, уставившись на фигуру в другом конце комнаты. — Он пришел, пробормотала она, и взмахнула пустой рукой в воздухе. Затем перевела взгляд на свою раскрытую ладонь и вернулась на кухню. Пустую миску отправила в раковину. Затем надела перчатки, достала из кармана юбки кусочек наждака и присела на колени растирать себе подбородок, щеку и верхнюю губу.
Солнце уже было достаточно высоко, чтобы залить столовую своим светом, тот сверкал над темным обеденным столом и низким столиком под окном, и с согретым затылком он очнулся, не двигая ничем, кроме век, открывших ему миску остывшей овсянки безо всего, кроме ложки. На миг, или минуту, он уставился на миску и ложку в этой временной приостановке пробуждения, когда координация невозможна, когда любой фрагмент реальности вторгается на своих условиях, порознь, вваливаясь, а разум пытается уловить каждый на ходу, чувствуя, что все это можно понимать одно за другим и бессвязно, только если остановить ручеек прежде, чем он перерастет в поток и захватит разум тотальностью сознания. Аль-Шира аль-Абур аль-Джаманийя, посмотрите на Сириус: смерть? или ислам. Затем — идеальные алмазы, и так через тот край невыносимого одиночества, и в полном бодрствовании, опомнившись лишь от тишины — и солнечного света, несущего пылинки тихого движения. Если и был сои, то он вернулся, откуда пришел, поменять реквизит, а то и обновить актерский состав, если не сценарий, получить новый поворот, чтобы донести идею, сделать незабываемым для публики и приемлемым — для цензора, все так, но тот же режиссер, тот же продюсер хотят замаскировать те же непристойности перед той же невольной публикой, ждут — вновь первого занавеса сна. Он улыбнулся, глядя на овсянку, и с тем поднял руку, словно хотел ощутить улыбку на лице, задержать ее там; но она пропала, когда он перевел взгляд на другой конец стола и увидел его пустым, и так же мгновенно населил из памяти — но памяти, отскочившей от столь внезапного приступа слишком далеко и вызвавшей императора Валериана ослепленного, в натянутой агонии, см межеванного под рукой Шапура, персидскою императора, что воевал с христианством во имя пророка солнца Заратустры, чей бог Ормазд, повелитель света и добра, неустанно сражается с Ариманом, с сонмами зла.