— Раббони{254}, они сомневались, сказала она. — Я — нет.
— Да, увидев тебя здесь, и… он запнулся, — я… мой отец… пятясь от нее, — вернулся…
— Из гробницы! — прошептала она ясно.
— Да, это… в каком-то смысле, промямлил он, потянувшись к двери, — восстановившись после… Боже правый, я… Он нашарил ручку позади; и она отстранилась, отражая бдительные углы древесины за собой.
— Это… успокаивающее чувство… продолжал он, рисуя в воздухе между ними ладонью, — снова оказаться дома… хотя шорох двери застил его слова ей, — здесь, снова почувствовать себя собой, здесь…
— Они не узнают тебя.
— Почему я и вернулся…
— Сказать им, что это ты, вернулся?
Сзади его объял холод улицы. — Я… я… он начал дрожать.
— Или скажешь им сам, в свое время? спросила она, делая шаг ближе.
— Да-да, сказал он, прокладывая дверь между ними, захлопывая ее напористо покорное, заговорщицкое подтверждение в темном коридоре вместе с ней.
Обрывки облака, до этого найденные рассветом, паря без видимой цели, встречались тут и там сейчас, когда небо стало светлым. Их делегация двигалась ровно на восток, к солнцу; а другие, темно обособленные на западе, сговаривались над горой Ламентейшен, куда он поднял глаза. Это был самый выдающийся подъем в гряде холмов, привлеченных к ясному горизонту; и уже по этой простой причине то был горизонт, за которым лежит судьба. Вновь холодный воздух колол с каждым вдохом. Что бы ни говорила карта, за горой Ламентейшен лежала Лапландия, дожидаясь Евангелия. От шага к шагу он ронял свой вес, со встряской, когда били его ноги, сдерживая его на твердом склоне по пути к каретному сараю; и примечательно здесь, как и внутри, было расстояние, покрытое в несколько шагов, каждый — знакомое измерение принуждения, но без ощущения движения, рывка, на каком некогда настаивал этот обрывистый уклон.
Городской Плотник стоял на своей платформе, со слегка отсутствующим, но все же ожидающим выражением на лице. Во многом, пожалуй, подобно доброму королю Богемии Вацлаву, оглядывающему свою еще столицу, простертую перед ним папским интердиктом, Городской Плотник взирал на город, простертый под неподвижным холодом, спровоцированный своей крамольной тишиной; и здесь, как там, — на приближение бледного худого человека в скудном одеянии.
Но как бы там ни было, тень Яна Гуса, возможно, выскочила из-за Ламентейшена и ожила, — зубы дребезжат, плечи склонены вперед и даже ладони, втиснутые в поисках тепла в пустые карманы, холоднее на жестких дрожащих ногах двигающегося скелета внутри ткани: слишком жесткая, возможно, и хуже того — слишком знакомая перспектива, слишком злая даже для самого рьяного мученика, в столь холодный день, впереди же одно выражение стерлось другим (это Городской Плотник отклонился назад сплюнуть с платформы), и Вацлав IX, «нерешительный», отрекся и сгинул, а с ним — и тень мученика.
— Ну-ка, не лай на него, Богом прошу, не лай на него! прикрикнул Городской Плотник, когда собачонка, заходясь в лае, скакнула вперед через кучу бычьего навоза. — Не бери ее, продолжил он, спускаясь с платформы. — А то всего обоссыт. Ну вот, договорил он и, возвышаясь над гостем, осмотрел его с откровенным и нескрываемым любопытством. — Ну вот, повторил он, — что ты выглядишь усталым, меня ничуть не удивляет. Сюда да из Эфиопии и трех Индий{255}.
— Эфиопия! Боже правый, да, я как будто пришел оттуда.
Глаза Городского Плотника блеснули, он прислушался и сделал вид, что услышал. — Я знал, конечно, что рано или поздно ты явишься, сказал он. — И ты один? Он придвинулся в ожидании кивка, который и получил. — Я так и знал, конечно, продолжил он тогда. — Ныне путешествовать с десятью тысячами рыцарей и сотней тысяч пехотинцев — это наверняка стесняет.
И все-таки в Городском Плотнике сквозило легкое разочарование.
— Вернувшись, я… что ж, слава Богу, я вернулся.
Городской Плотник наблюдал, как он проводит рукой по подбородку, улыбается. — Вернулся, повторил Городской Плотник, отступая от него, чтобы посмотреть на небо над ними, — когда мы возвращаемся, конечно, мы можем снова продолжить надлежащие обычаи. Но здесь… он провел рукой перед собой, — здесь, конечно, понятия не имеют, что такое герой. Я живу в окружении людей, понятия не имеющих, что такое герой. И знаешь, почему? Как же, потому что они понятия не имеют, что делают сами. Ни малейшего! Ни малейшего понятия на этом свете или на том, что они делают на божьей зеленой земле. О, в странный край ты пришел меня увидеть. Понятия не имеют, что такое герой, понимаешь, но так в них нуждаются, что выдумывают особые игры, бить по мячику палкой и прочий вздор, а кто победит, тот у них и герой. А потом, продолжил он, подсаживаясь, судя по всему, на свой излюбленный конек, — когда и это надоедает, устраивают целые войны, у которых причин существовать не больше, чем у тех, кто в них участвует, и мальчишка может стать героем, сражаясь за жизнь, которая изначально чего-то стоила, под угрозой ее лишиться, лишиться или умереть ради спасения жизней тех, кто понятия не имеет, что с ними делать. К счастью, продолжил он и наклонил голову ближе, — для большинства из них есть выход. Они зарабатывают деньги, хрипло прошептал Городской Плотник. — Ну и хорошо, что открыто такое спасение, им есть хоть чем заняться, чтоб не путаться под ногами у нас. Он выпрямился, глядя на площадку своего воздушного шара, все еще со сложенными руками и торчащими из рукавов чумазого исподнего локтями. Он плотно сжал губы над деснами, кивнул. — К счастью, почти каждое столетие появляются такие, как ты и я, чтобы держать выход открытым. Но, повысил голос он, направляясь к углу сарая и встав там, расстегиваясь спереди, — нам нужно беречься, понимаешь, нам будут чинить помехи. Здесь, сказал он, махнув свободной рукой на площадку шара, они пытаются помешать. Пытаются помешать величайшему пути героя, гоняя на своих поездах и своих самолетах. Что там, путешествие стало главным занятием тех, кому нечем заняться, за ним найдешь и второсортных королей, и всяких прочих бесполезных людишек. Ну вот, всегда лезут мешаться в сферы героизма, пытаются приобщиться к труду великих, глядят на хорошие картины и рассуждают так, будто знают о них больше того, кто их написал, и хорошую музыку так же слушают, потому что подозревают истину, но не хотят заплатить цену, все они подозревают, что человеку нужно чем-то заняться, договорил он, стоя над легким облаком пара, поднимающимся от серых досок сарая.