— Чем-то заняться? Почти все неприятности в мире — от тех, кто ищет, чем бы заняться.
— Ну вот, сказал Городской Плотник, застегиваясь и выпрямляясь к нему, и кивая так, будто слышал. — Конечно, они превратно понимают — все хорошее, что мы имеем, делаем и открываем, и самым лучшим вещам достается хуже всего. Генералы и миссионеры и… но нам нельзя тратить на них время, сказал он, поднимая глаза от площадки к небу, — с шаром можно делать лишь одно.
— Подниматься? Остается лишь одно, когда поднимешься.
— Опасность? Да они не знают, что это значит, сидя в своих самолетах и удивляясь, когда падают с неба. Как же, они и испугаться не успевают, настолько удивляются, когда их поднимают так аккуратно, застраховав от всех несчастных случаев. Как же, у них головы лопаются, как дыни, раньше, чем они соображают, что с ними случилось, сидя в своих деловых костюмах на шестидесяти милях в часах, гадая, не потекут ли их авторучки, а потом они уже размазаны по всем двадцати акрам чьей-то чужой земли. Нет, не опасность. Одиночество. Одиночество — вот та цена, которую они не хотят заплатить. Городской Плотник на минуту погрузился в раздумья; и за углом сарая зашумел только что поднявшийся ветер. Он взглянул на солнце, спутавшееся с облаком, что формой было почти как верблюд, с нечетным числом ног, разумеется, и Городской Плотник тут же заметил, — Бактриан. Солнце вошло почти между двух горбов и затем, из-за скорости всего наверху, казалось, будто оно пыталось оттуда сбежать, а его тело, видимое вдоль несущейся кромки, — будто вот-вот вырвется. — Ты на него посмотри, ты на него посмотри, сказал Городской Плотник, стоя кривобоко. Затем обернулся и заявил с уверенностью в голосе, с состраданием, — Величайшее несчастье солнца — у него нет истории. Вот почему ему там никогда не одиноко.
Затем с удивительной гибкостью он зашел за площадку для воздушного шара и уже оттуда окликнул, — Это? видел? Я не держу его на виду, им это очень интересно, Американскому легиону{256}… Он развернул двухдюймовую трубку на треножнике. — Я видел, как они крадутся сюда посмотреть в него, но, когда не находят внутри линз, думают, будто я его разобрал. Конечно, линз и не было, они только путают.
— Тогда…. что это?
— Да, раз они не знают, что искать, то конечно ничего и не видят, плутают среди бела дня. Наверху столько дневного света, что ничего не видно, com только не проложишь через него путь. Как же, однажды я в хорошую погоду видел Альдебаран, красное Око Тельца, приглядывающее за Плеядами, понимаешь. Она красная, а значит, это очень древняя звезда. Да, красное Око Тауруса, пробормотал он, вернувшись, — приглядывает за ними. За ними глаз да глаз, за Плеядами… Знаешь? Однажды ночью на меня напали в темноте. Меня ударил человек, прямо в лоб, и знаешь? этот удар? его сила выбила у меня искры из глаз? и впоследствии я его опознал, увидел его ясно как день. Его фуражка Американского легиона показалась ясно как день. Потом Плотник воровато огляделся. — Скажи-ка, сказал он, снова вблизи, — ты принес свое великое Зеркало?