— День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы… читала Джанет одна в своей комнате, пророка Софонию, как слышал бы любой прошедший мимо ее закрытой двери. То есть никто. — И Я стесню людей, и они будут ходить, как слепые, потому что они согрешили против Господа, и разметана будет кровь их, как прах, и плоть их — как помет… Параноидный ветер сотряс стекло у нее за спиной. — Исследуйте себя внимательно, исследуйте, народ необузданный… Неколебимое звучание ее голоса доносило упование пророка, чьим благословениям она следовала тут, едва ли не бездыханная на шаг впереди его, далеко от новозаветного плача в тех же коридорах, что наставляли и оставили ее трудиться над собственными вылазками в тревогу Ветхого Завета. — Страшен будет для них Господь, ибо истребит всех богов земли, и Ему будут поклоняться, каждый со своего места, все острова народов{257}.
Софония долго не церемонится. Хватает и трех глав; и он уже уступает дорогу Аггею, а тот сам не в лучшем настроении. Несмотря на свое погружение, Джанет читала с уверенностью читателя Ветхого Завета, знающего, что последует Новый, — на самом деле держащего в уме перспективы поумереннее; точно так же она могла без трепета читать Новый Завет, зная, что любые измышления о зыбком милосердии со стороны его составителей подкреплены Фигурой, Которая не терпит глупостей, рыщет, «бешеный клык и коготь»{258}, всегда наготове, среди неизменяемых точек над «i» Его семидесятидвухбуквенного маскарада в Ветхом. Аггей ожидает, что Он потрясет небо и землю, море и сушу, и потрясет все народы — феноменальные выходки, все еще облагороженные званием Божьего промысла, описаны с таким скрупулезным тщанием, что десятый второстепенный пророк истощается всего за две главы; но пока что Джанет вполне хватало хорошего со слов — когда возвращу плен ваш перед глазами вашими, говорит Господь{259}. Ее голубые губы закончили, повторяли, пока она стояла и смотрела через окно высоко на доме, откуда открывался вид на сарай для карет.
Ветер разогнался до мании величия. Теперь, прямо у нее на глазах, ему дали, чем заняться: появились частицы снега, сотворенные собственным безумием ветра. Джанет приблизилась к окну. Когда она стояла, расплющив обе ладони о стекло, ее верхняя губа медленно поднялась, пока она таращилась вниз на то, как фигура между сараем и загоном быка отшатывается, словно атакованная с обеих сторон, обретает равновесие и замирает, утвердившись на земле, и начинает шагать поначалу как будто с превеликим трудом, пока не срывается на бег, вверх к дому и прочь из вида. — Он пришел, проговорили ее голубые губы; но верхняя опустилась до линии прикуса, придавая Джанет слегка недоуменный вид, когда она повернулась выйти, оставив на стекле за собой две почти прозрачные кляксы.
Внизу, на крыльце, преподобный Гвайн таращился на небо, отражая в своем поведении и выражении бычью насмешку над тем, что творилось выше. В случае Гвайна, впрочем, простое величие безличного презрения быка к буре подрывалось морщинами лютого негодования, словно говорящего, что это небесное возмущение уязвляет его лично — или того, за чью честь он ревнует. Гвайн не смотрел на приближавшуюся по лужайке фигуру, пока прямо перед ним не заскрипели ступени крыльца; на этом он прервал свое занятие, что-то бормоча, и спешно повернулся от крыть входную дверь.
— Там!.. То есть здесь! раздалось позади, с дребезжащими зубами.
— Кто-о… что такое, выдавил Гвайн, оглянувшись через плечо с широкими глазами, с открытой дверью.
— Ужас идет с обеих сторон… снова как в детстве. Да, правильно, закрой дверь…
Преподобный Гвайн закрыл входную дверь со стуком, сотрясая ее колокольчик. Затем начал поворачивать в коридор, но там его путь воспретили. Хотя они оба не двигались, в коридоре началось и зазвучало вокруг них размеренное поскрипывание.
— Как же, это… весь этот дом пропитан чем-то жреческим, пропитан…
— Жреческим? повторил Гвайн в поисках выхода.
— Служением, тогда служением, а? Да, и мы здесь, без исключения, за исключением моего опоздания. Позднего прихода. Здесь — каждый скрип, слышишь их? Каждый скрип — скрип сомнения, целые поколения его, так что я не исключение, за исключением опоздания. Но я., в конце концов к этому меня готовили, верно. Здесь так знакомо, все так знакомо здесь…
Преподобный Гвайн нашел брешь и проскользнул через нее. Тут же заговорил, вышагивая по коридору. — Знакомо, да, начал он, соизмеряя слова с расстоянием перед ним. — Наука, в науке есть дурацкая теория о распознавании. Говорят, одна половина передней коры мозга получает восприятие на миг раньше второй половины. А когда оно доходит до второй, мозг его распознает! Чушь, конечно, доверился он, помедлив на шаг, — но зато этим дуракам-ученым есть чем заняться, не дает им лезть в важные дела, которые их не касаются.