— А знаете, что случается с людьми в городах? Я вам скажу, что случается с людьми в городах. Теряют счет сезонам, вот что случается. Теряют крайности — зиму и лето. Теряют середины — весну и осень. Теряют начало и конец дня, и ничего не растет, кроме их банковских счетов. Жизнь в городе — сплошь середка, ничто не рождается и ничто не умирает. Что-то появляется, что-то убивается, но ничего не начинается и ничего не кончается.
— Его вотчина — от трех Индий до руин Вавилона, от дальней Индии до башни Вавилонской. Вот какое путешествие мы проделаем. Ожидался царями на четвереньках, по его скромному виду и не поверишь, по его тихим повадкам и не поймешь. Конечно, я-то распознал сходу.
— Из городов героев не бывает. Городской человек слишком разбросан.
— Если когда-нибудь высматривали в земле крота, пытались проследить бесшумное движение его норы, и ничто не движется, ничто, кроме отдельных травинок, каждая — без уважительной причины, и тут движется земля, и движется вновь, — как же, вот такое у него лицо.
— А против этого — простой человек, человек, который знает, против чего он. Его надо искать в деревне. В деревне или в море.
— В его владениях нет нищих, нет воров или грабителей, нет раздора. Там, откуда он пришел, нет пороков, нет скупцов или льстецов и нет лжи.
Снег завивался у стекла. Синюю женщину перекосило на целых полминуты. Городской Плотник облизал губы и поднял глаза, заметив движение на растрескавшихся губах оленя с раскидистыми рогами, который по-прежнему, не потревоженный мухой, взирал сверху вниз через остекленевшие выпуклости пыли.
Дерево пронзали полосы звука, из выкружки пробиваясь через заляпанные ребра, шпунтово напряженные в панельной обшивке коридора, словно там было движение.
— Итак, он сжег трон солнца огнем, значит? Трон солнца!., девять… шесть, бормотал преподобный Гвайн, стоя над своим захламленным столом, пролистывая страницы Иова тремя сложенными пальцами Сдвигает землю с места ее, и столбы ее дрожат. Дрожат, значит?
Скажет солнцу, — и не взойдет, и на звезды налагает печать Не взойдет, значит? Сотворил Ас, Кесиль и Хима, и тайники юга, значит{261}! Гвайн нетерпеливо поднял взгляд, лишь чтобы оторваться от книги, раскрытой поверх «Писем» императора Флавия Клавдия Юлиана. Его ясные глаза вонзились в дверь, на миг задержались, в ожидании. Затем он вернулся к страницам перед собой. — Девятнадцать… четыре… Он поставил в них жилище солнцу, и оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще. От края небес исход его, и шествие его до края их, и ничто не укрыто от теплоты его…{262} уже лучше, пробормотал он, переворачивая страницы. — Семь… одиннадцать… Хороша мудрость с наследством, и особенно для видящих солнце…{263}эм-м… одиннадцать… семь… Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце…{264} да… хмммм… Сладок свет, повторил он, теперь поднимая глаза к окну перед собой, к загроможденному небу.
Тот непроницаемый размер тишины обволок преподобного сразу же, как он замолчал и стоял там прямо и одиноко. Ничего на его лице бы не выдало и даже не предположило сомнение; но его руки не, как могло сперва показаться, возложили свой вес и не больше на страницы перед ним. Пока он стоял вот так неподвижно, бледная красноватость под ногтями размеренно бледнела, оттекая от краев, пока они вовсе не побелели от напряжения, что они поддерживали, окрашенные жизнью, что поддерживала их.
— Вновь умирание дня, прошептал Гвайн, глядя на небо. Будет ли время? Кончики пальцев вернули свой цвет. Но тогда уже лишилась своей полноты нижняя часть его лица, словно они были взаимосвязаны либо это не два, а один процесс, сплошная утечка вниз, и он с озабоченностью поджал нижнюю губу. Будет ли время? исполнить служение свое; и он поискал глазами в небе, словно ответ. — Вновь умирание дня, повторил он, пока искал в небе солнце.
Приходскому дому было под сто лет, и ничего удивительного, что ветер поднял в нем такой скрип. Однако внутри, и глубоко внутри, вне других свидетельств, ветер служил произвольным объяснением и не больше: с тем же успехом можно было сказать, что острые углы стен и обшивки, обломов и плинтуса жаловались на неустанное вторжение крайностей друг друга, что вынуждены терпеть; или что они скрипели от натуги, поддерживая крест и его бдительность к добыче, застывшей там в полутьме перед зеркальцами, выглядевшими отполированными от работы, словно, оставив Sor Patrocinio стигматизированной, они снова взялись за свое. Как бы презрел сей крест Ян Гус! с горечью замечала тетя Мэй; но она его не одолела и склонялась избегать. Гвайн, проходивший мимо много раз на дню, потрясал его и хлопал дверью перед ним раньше, чем можно было отделить и зафиксировать фрагмент его движения (Действительно, не раз он заставал там врасплох Джанет и часто когда приходило на ум, пытался украдкой рассмотреть ее ладони без перчаток, но тщетно.) Скрип продолжался; и все же в коридоре не двигалось ничего, пока не раскололись тонкие губы, но все еще бесшумно, — Как там было? Что я должен спросить? Я… Homoousian или Homoiousian? За меня ли… За меня ли… Что меня удерживает?.. Как там было?..