Преподобный Гвайн схватился за лацканы своего пиджака и всмотрелся во внутреннюю часть двери. — Проклятье, пробормотал он, — что меня удерживает? И принялся рыться в книгах и бумагах перед собой. Отринуты Ветхий Завет и «Письма» Юлиана Отступника, Contra Celsum{265} Оригена, одну за другой он сдвигал книги, пока они не взгромоздились шаткой горой вокруг статуи золотого быка. — Восемнадцатый том, пробормотал он, — от PLANTS до R AYM{266}… где… Он остановился, взяв De Corona{267} Тертуллиана. Затем зарылся в отодвинутую кучу, бормоча — Cathemerinon{268}, но, найдя его и раскрыв, заговорил, не глядя на страницу.
— Милостивый пастырь, сказал преподобный Гвайн небу снаружи, — творец сиятельного света, кто ведет времена года по их колее, когда скрыто твое солнце, нас охватывает мрачный хаос, верни свой свет, о Христос, своим верным последователям… Гвайн помолчал, словно что-то услышал. Небо перед ним темнело на глазах; а под глазами книга в руке медленно закрылась, и ногти побелели на ее обложке.
Стук в дверь был слабым. Преподобный Гвайн твердо уложил Пруденция на стол и повернулся; но достигнув двери, замер, почти касаясь ручки, и так стоял, выслушивая, все пристальней, того, что не слышал.
Так они стояли по обе стороны двери, с рукой поднятой и рукой протянутой, руками абсциссой и ординатой для точки ординации, где их глаза встречались на неординарном изгибе сомнения.
В коридоре раздался грохот. Преподобный Гвайн распахнул дверь кабинета. Cruz-con-espejos лежал на полу. Гвайна пронзили полосы света из острых посеребренных осколков вокруг, пригвоздили, на миг ослепленного.
Выйдя из-за угла с кухни, Джанет столкнулась с фигурой, которая шла в противоположном направлении. Отстранилась в ужасе. — Началось? смогла выдавить она, схватив одну свою руку в перчатке другой.
— Началось? Боже правый, я… я не…
— Время пришло? спросила она с жаром. — Время сказать им… что ты вернулся?
— Да, скажи им, ответил он, обходя ее со скоростью тени, когда сдвинулся свет, — я вернулся проповедовать, но я…
— Они сомневались, сказала она, опуская верхнюю губу с внезапной скромностью вуали, — но я…
— Джанет! преподобный Гвайн вышел, сдвинул крест ногой. — Обед, сказал он, надвигаясь.
— Отец… отец, я…
Джанет пропала. Преподобный Гвайн, наступая из темного коридора, словно становился больше по мере приближения к свету, и фигура, плясавшая назад, все еще как отступающая тень, продолжала, — Мне нужно кое-что спросить, я… как там было?., ты…
В такой манере они достигли столовой. Со взрывным — Слава Богу, раз или два, голос повысился и продолжил быстрее, заодно привлекая Гвайна выражением на лице, как у человека, измученного вопросом, на который все остальные знают ответ.
— Ты похож на Валериана, весьма, да весьма похож на императора Валериана… бежали слова, каждый слог — взрывной и все быстрее, звук укреплял сам себя в проворном удивлении, начеку для правильных слов, правильного вопроса, когда его нужно будет спасти из потока и повторить.
Преподобный Гвайн подошел к главе стола и встал у своего места. Миг его ноздри ходили. Из кухни и в самом деле исходил аромат жарящейся рыбы.
— На картине Мемлинга знаешь, картина Мемлинга, Валериан на картине Мемлинга…
— Сколько царей осталось в мире? Прямо сейчас, сегодня, сколько осталось царей? Синяя женщина вытянулась в полный рост, когда ее хозяин протянул пустой стакан над стойкой.
— Я бы лучше честно зарабатывал на жизнь, сказал коротышка с пивом, уставившись на табличку Обналичивать чеки пособия в этом заведении запрещено законом.
— Считая папу римского? спросил самый дальний от бури, в конце стойки.
— Я сказал — цари. Он царь не больше кокоса, папа твой.
— Он вроде царя, папа. Любой, у кого есть временная власть, и есть царь, так сказал преподобный.
— И когда это он так сказал?