— Анекдот? сказал дальний от бури, разглядывая перевернутую вверх ногами синюю женщину. — А знаете про то, как маленький негритенок встречает на улице католического священника и такой, Здравствуйте, святой отец, И священник такой, Ты назвал меня святым отцом? Маленький негритенок такой Да святой отец, и священник такой, А ты что, католик? И мальчик ему, Я ниггер, мне и этого с головой хватает.
Рассмеялись все, кроме Городского Плотника, Он ушел в мужской туалет.
— Ты несешь труп, подхватил душитель, — и спрашиваешь, сколько ему должен, и он отвечает ничего. Он мертв?
— Я из тех, кому хочется быть пуделем, сказал коротышка с пивом, глядя как Городской Плотник возвращается с собакой, ушедшей за ним хвостом, и подождал.
— Пуделем?
— Если быть собакой, то лучше той, которая мне нравится, Он сделал воздержанный глоток из маленького стакана и повернулся к широкому зеркалу. Ветер улегся, а снег продолжал падать. — Как думаете, солнце когда-нибудь засияет снова? спросил он в пустоту.
Ветер улегся; а без его движущей силы снег сыпал частицами, остатками насилия, вяло парящими в воздухе без видимого направления. Он не завалил приходской дом из-за его положения на небольшой и открытой возвышенности, но набился во все щели и закоулки, словно за свою короткую параноидную карьеру дул со всех сторон света. Снег набился вокруг окна столовой, где глубоко внутри лицо преподобного Гвайна с приподнятыми бровями отражало слабое прояснение неба. Стол, где он сидел, положив обе руки перед собой, был овалом, куда можно было добавить стульев на дюжину человек, хотя подобной необходимости не возникало годами. На самом деле наоборот, он лучше служил в интересах подразумеваемой всюду экономии — экономии не скаредной, но «разумной», то есть разумной по отношению к трате, чрезмерности, излишествам, что здесь могла бы продиктовать столу ужать поверхность еще сильнее до строгой потребности одного седока: и для любого другого человека так бы и сделала (учитывая испепеляющие взоры большинства пращуров Гвайна, многие из которых в одиночестве ели на кухне, а один, задолго до появления лампы накаливания, переносил трапезы в маленький чулан на втором этаже, о чем там до сих пор свидетельствовал пол, или угрюмого Яна Г. (чей портрет нигде не было видно), который, насколько известно, по достижении совершеннолетия никогда не ел в помещении). Не то чтобы Гвайн когда-нибудь устраивал себе пир горой или ел в перипатетике вокруг шведского стола: редко когда перед ним стояло больше одного одноцветного блюда. Но так уж его присутствие требовало этого большого открытого пространства перед ним, что, когда за сдой к нему присоединялись, он то и дело вскидывал взгляд, словно от чувства многолюдности, а когда гость садился по правую руку, Гвайн всякий раз, обращая внимание в эту сторону, хватался за край стола с другой, поддерживая равновесие, которому угрожало столь чужеродное присутствие, или сидел, глядя прямо перед собой, правя стол распластанными на нем ладонями. Так он сидел и теперь, каждые пару секунд бормоча успокаивающее, — Хммм, и поднимая свой взгляд, как груз-эксцентрик, не зная, на что он упадет дальше.
Взрывная тирада, прозвучавшая с тоном переменного ожидания нужного, чем бы оно ни было, и удивление, когда оно не последовало, прекратилась так же внезапно, как началась. Теперь лишь прерывания и краткие начала исходили то из одной части столовой, то в ответ из другой, из угла, где замышлялись все Добрые дела, к низкому столику под окном — Supcrbia. Ira.. Invidia.. Avantia, да, вот… «И мне так хотелось бы, чтобы этот дом со всеми его обитателями превратился в золото, — тут я и упрятала бы вас в свой сундук! О, любезное мое золото!»{269}… помнишь это? Я… ну да неважно, не суть. Алчность, не суть… И голос снова осекся.
Преподобный Гвайн выдохнул, принюхался к тмину.
— Итак, жречество… то есть служение… да, я о тебе слышал, какое-то время назад, Джон… Джон… как там его? Он тебя видел, заезжал тебя повидать, то есть услышать и потом увидеть. Священник. Джон…
Их глаза на миг встретились на середине комнаты. — Да, да, сказал Гвайн, быстро роняя взгляд, отвечая с пренебрежительным тоном. — В нем нет никакого веса. Назывался священником. В нем нет никакого веса. Он помолчал, прижимая стол к полу. — Никакого таинства, добавил он шепотом. Но движение снова подняло его взгляд, он следил, как руки охватили одна другую, расстались, потянулись, подняли маленький кувшин, пожонглировали им и чуть не обронили, поставив одной рукой, пока другая подхватила транспарант газеты с — Что это?
Через стол скользнула газетная вырезка. — Да, я это как раз искал, сказал Гвайн, потянувшись. — Просто… размышления, расчеты.