На полях карандашом было выведено следующее:
Meiδpaç = 40 + 5 + 10 + 9 + 100 + 1 + 200 = 565
Aβpaξaç = 1 + 2 + 100 + 1 + 60 + 1 + 200 = 365
— Да, вот, сказал преподобный Гвайн, заполучив вырезку. Положил записью на стол и прикрыл рукой. Его губы ходили. Он уставился прямо перед собой в окно на небо.
Вошла Джанет — поставить на стол два блюда.
— Так, что это? что это? требовательно спросил Гвайн, глядя на них.
— Это хлеб; а это рыба, сказала Джанет и подняла глаза через стол. — Рыба? переспросил Гвайн.
— И хлеб, подтвердила она, стоя над скудной порцией, словно ждала, что сейчас что-то случится. Ее верхняя десна была обнажена, забытая.
— Принеси яичницу, обрывисто сказал Гвайн. Она просто стояла. Преподобный Гвайн резко вскинул голову. Быстрый озадаченный взгляд на еду на столе, стоящую над ней фигуру — и Джанет пропала. Последовало звяканье колокольчика, с кухни, и Гвайн щелкнул губами на этот сигнал задержки, поправляя локти на столе, словно правя его, когда фигура рядом села.
— Рыба!..
Гвайн сушил весла; или по крайней мере сидел с этим видом, подняв ладони. Его пальцы продолжали возбужденное движение, маскируя единственный упорствующий элемент в том разнообразии выражений, что мелькало на его лице. Каждое выражение ложилось на его черты привычно: каждое было привычно лицу, но редко они следовали одно за другим в столь быстрой последовательности, когда скорость перемещения от одного прошлого к другому, от прошлого отдаленного к более недавнему, нарастала; а шоки настоящего — те интервалы, когда он прерывался, словно пересаживаясь на транспорте, — наставали чаще. Сохранялся, впрочем, блеск в глазах Гвайна, выражение пристального внимания, мерцавшее с чем-то наподобие лукавства всякий раз, как он украдкой обращал его к своему пассажиру, который сейчас, сгорбившись, хищно поглощал рыбу.
Вошла Джанет, внося в перчатках единственную тарелку. Смотрела она не туда, куда ее поставила, а прямо через стол. От рыбы почти ничего не осталось. Преподобный Гвайн опустил руку и отодвинул газетную вырезку, освобождая место для опущенной перед ним тарелки, заметив при этом вырезку, вспоминая, — Та посылка с едой, Джанет? Она ничего не сказала; и Гвайну пришлось посмотреть ей в лицо, чтобы увидеть слабый кивок. Ее лицо выглядело голубее обычного, поскольку за последние несколько минут Джанет заметно побледнела. Она сказала, — Яиц нет, через плечо, и оставила Гвайна таращиться в тарелку с белыми турецкими бобами.
От рыбы ничего не осталось, и резко началась тирада, — Тот крест, знаешь, тот крест, я всегда… но то есть прямо сейчас я не… Рука замерла посреди жеста в коридор, где на полу все еще лежал cruz-con-espejos.
Вцепившись в край стола одной рукой, Гвайн схватил газетную вырезку другой. Он опоздал; и мог только наблюдать, как она поднялась, словно на ветру, и раскрылась в воздухе между ними. На одной стороне с неразборчивой фотографии косо смотрела девочка в длинных белых чулках, на другой — пронзительный взгляд человека из-под ровного раздела блестящего вдовьего пика.
— Тут…
— Это, сказал Гвайн, положив ладонь на бумагу, когда она упала обратно на стол, — сеньор Эрмосо Эрмосо. Я не понимаю. Ничего не понимаю. Тут сказано, признание ее убийцы. Это же сеньор Эрмосо Эрмосо. А эта фотография? сделана, конечно, когда он был молод, но это же сеньор Эрмосо Эрмосо, очень уважаемый человек в Сан-Цвингли. Я с ним был там знаком, продолжил бубнить преподобный Гвайн, — годы спустя после преступления. Годы. Его рука плоско прижимала бумагу к столу между ними. — Годы, повторил Гвайн, пряча расчеты на полях рукавом.
— Да, но она… она…
— Она?.. Гвайн нервно поднял взгляд, когда тот не продолжил, и увидел, что он остановился, растерянно и отвлеченно. Дело было в кости, в последнем кусочке рыбы, и лицо дрогнуло у самого Гвайна при виде того, как он ее доставал.
— Но теперь, продолжил он ровнее, избавившись от кости, — теперь я чувствую, как восстановился. Сильно восстановился. Да, я целиком здесь, сказал он, и хоть их взгляды уже встречались под самыми разными углами, теперь он впервые смотрел преподобному Гвайну прямо в лицо. — И я… тебе наверняка интересно, чем я занимался, все это время?
Гвайн опустил глаза. Хотел уже сказать что-то спокойным тоном, но его прервали, как только голос надломился в горле; и тогда он приступил к турецким бобам.
— Да, теперь мы здесь, и… потому что там, там все запуталось, ужасно запуталось. Я бы не смог пересказать всего, что случилось, всего… я и сам почти не знаю, кроме… теперь почти не верится, почти не верится, что это правда случилось. И потому я… что ж там, потому я просто оставил все там, все равно оно уже становилось настолько нереальным, что… и я… что ж здесь, здесь продолжить с места, где прекратилась реальность, восстановиться, и… В конце концов, к этому меня готовили, и я… священничество, карьера со временем, в ногу со временем. Он оторвал руку от края стола, чтобы потереть лицо. — И весь этот… вымысел, нет причин верить, что этот вымысел вообще существовал, и она… тот город? Если я попался разбойникам{270}? Что ж, есть места куда реальнее, есть места в книгах, есть люди в пьесах куда реальнее, чем… все это. Все превращалось в… в натуральный карнавал. С быстрым взглядом от тарелки Гвайн увидел, что он слегка качает головой, прижав четыре пальца к виску, потом у него вырвалось все с тем же задушенным смешком. — Да, карнавал, помнишь? О мясо, прощай! и он вскочил так внезапно, что Гвайн уронил вилку и вцепился в стол обеими руками, словно человек, хватающийся за уключины от страха перевернуться.