Когда они огляделись, то оказались в столовой одни. Когда они уходили, выглядывая свои следы, те занесло снегом; а следы ухода стерлись еще быстрей, не оставив свидетелей, что их визит вообще имел место.
Хотя преподобный Гвайн, снова один в своем кабинете, нашел время пробормотатать, — В таинствах была ступень женщины. Об этом упоминал Порфирий хмммн… Он перевернул открытые книги на стопе. — Гиена. Точно. Гиена.
Его взгляд упал на Библию. — Почти Рождество! Рождество! сказал он чуть ли не с ожесточением, пока его глаза бежали по строчкам на открытой странице. — Тогда покраснеет луна и устыдится солнце{282} — Его рука бросилась на страницы Исайи. — Не будет уже солнце служить тебе светом дневным, и сияние луны — светить тебе; но Господь будет тебе вечным светом, и Бог твой — славою твоею. Не зайдет уже солнце твое, и луна твоя не сокроется, ибо Господь будет для тебя вечным светом{283}…
Вдруг рука Гвайна сбросила Библию на пол. Он стоял, дрожа всем телом. Затем смял газетную вырезку из «Оссерваторе Романо»; а за ней одна за другой на пол отправились книги, De Præscriptione Hærericorum Тертуллиана, Adversus Nationes Арнобия, De Errore Profanarum Religionum Фирмика Матерна{284}… Он не останавливался, пока не дошел до святого Иоанна Креста, которого открыл, извлек содержимое и бросил выхолощенную «Темную ночь души» вслед за остальными. Затем поставил золотого быка на стол на ноги и стоял, положив руки ему на рога, глядя на темнеющее небо.
— Разве они не видят, что оно устало? прошептал он. Прогремел гром за горой Ламентейшен, и прогремел вновь.
Затем он выпалил.
— О Геракл Астрохитон, владыка огня, повелитель Миропорядка, о Гелий, пастырь людей длиннотенный, по всему небосводу скачущий огненным диском… Бэл — на Евфрате, в Либии — Аммон, и Апис на Ниле, Крон ты отец в Арабии, и Зевс — в ассирийских пределах… Будь ты Сераписом, Зевсом тученосным Египта, Кроном иль Фаэтоном многоименным, иль Митрой Вавилонским, иль Фебом, богом эллинским в Дельфах, Гамосом, коего Эрос в сновиденьях смятенных нам являет в обманных любовных объятьях на ложе… Будь ты Пэаном целящим или пестрым Эфиром, или как Астрохитон явись, когда звездное небо ярко ночью сияет россыпью светочей горних — внемли мне благосклонно, будь ко мне милосердей{285}. Он помолчал, затем продолжил громче,
— О царь, величайший из богов, ты солнце, повелитель небес и земли, бог богов, твое дыхание могуче, коль тебе угодно, направь меня на путь к высшему божеству, что породило тебя и создало тебя, ибо я есть человек Гвайн.
— Я призываю тебя, о Зевс Солнцебог Митра Серапис, непобедимый, даритель меда, Мелнкерт, повелитель меда, абраалбабачабехи…{286}
Он стоял, с ладонями на рогах быка и выражением человека, ждущего того, что случилось уже очень давно.
Всякий раз, когда глаза Джанет доходили до основания страницы, она возвращала их наверх, к восьмому стиху двадцать четвертой главы Евангелия от святого Матфея, — Все же это — начало болезней, и снова читала столбец. Какое-то время она стояла и переносила эти повторения, пока наконец, на миг задержавшись на стихе двадцать четыре{287}, «взгляд не укоротился до сжатых перед ней голых ладоней, и под присмотром глаз они раскрылись, приняв на ладонях потрясение ее зрачков как двух темных шрамов. Сами ладони были чистые, но руки, которые она повернула, от ногтей вдоль хребтов и суставов пальцев, — нет. Вдруг левая сжалась и впилась в твердую плоть на тыльной стороне указательным пальцем.
В окно быстро и тяжело падал снег, чувство вольготного достоинства идеальных снежинок терялось в горьких мокрых полосах к земле, с каждым мигом их крутизна становилась все неистовее, пока искусственность их личности не исчезла совершенно и не пошел дождь.
Раскат грома привлек Джанет к стеклу. Она встала и выглянула наружу. Затем подняла руки и попыталась стереть два пятна на стекле, оставленные ранее, но не смогла, и ладони двигались все медленнее и медленнее, пока не остановились, не оставили ее таращиться на каретный сарай, едва различимый внизу. Пока она смотрела, ладонь вернулась к ее лицу и начала двигаться по нему — не в ласке, не возбужденно, а нарочито задерживаясь на ее чертах в одном их положении за другим; пока рука не замерла, большой палец — вдоль переносицы, ладонь — на губах, и она опустила левую ладонь, схватившись за пустые складки на ее груди.