Минута — и она достала футляр со шрифтом от ручного печатного станка в углу, отперла и рассыпала литеры по всему полу, захлопнула Библию, колебалась над ней миг и затем столкнула в кучу металлических немых литер и вышла в дверь. Ее шаги заскрипели в коридоре, но голос Городского Плотника из-за его двери, когда она проходила мимо, звучал ровно, поглощенный чтением собаке, — «В то время как мы отправимся вслед за Скитальцем, следует держать в уме, что жилище, полностью обустроенное, ожидает его, и ему нужно лишь постучать в дверь, чтобы войти и оказаться дома»… (Они были на томе I «Вечного странника, или Падения Царьграда» Лью Уоллеса{288}).
В другом конце коридора Джанет достигла пустой комнаты для шитья и вошла прямиком в окружение перевернутых роз, розовомордых собак в зеленых шляпках, поблекших на западной стене за шезлонгом, где вдруг увидела его сидящим оцепенело, прямо, со сжатым кулаком, упертым в шею так, что рука торчала крылом, бровями едва заметными, поскольку сжались до того сильно, что словно захватили лицо и держали его в своей удушающей хватке. Судя по всему, он спал. Джанет наклонилась поближе, разглядывая тонкое лицо, нос с легкой горбинкой, небритый подбородок и обнаженное горло. Левая рука лежала у него на коленях, оцепенев, как и весь он, пальцы загибались в себя, а вокруг сгустившейся крови дыбились вены, куда Джанет потянулась и потрогала ранку указательным пальцем. Ни мускула не дрогнуло ни на его лице, ни где-либо еще; и Джанет повернулась и выбежала, по коридору и лестнице, и из дома, оставляя его там, в темнеющей комнате, где он спал все в той же напряженной онемелой позе, пока розы не поблекли до полос и сами стены не лишились своих границ.
Проснулся он, уставившись прямо перед собой, сразу в то полное сознание, какого достигает только чистейший ужас: кровь в жилах остановилась. На затянувшееся мгновение остановилось все, и кровь без движения была как отлита, твердая, невыносимого веса и непроницаемой плотности.
— Никто не знает, кто я.
Прошла полная минута, прежде чем он шелохнулся; но тогда сразу взлетел на ноги, словно раскалывая эту неровную поверхность пространства, окруженного безжалостными твердыми телами. — Никто в этом доме не знает меня, произнес он; но во рту у него так пересохло, что слова рассыпались раньше, чем он донес их туда, где их могло проявить ухо, и он стоял, посасывая во рту его же внутреннюю часть, изучая эту бесплодную, вдруг незнакомую полость бесчувственным языком, пока ее черты не растворились и тогда он уже смог повторить, — Никто из них не знает, кто я.
Но не успели еще эти слова появиться на свет, как на него напало что-то еще. Он принялся бешено озираться в комнате, где формы отказывались опознаваться и существовали только по отношению к остальным, каждая — присутствие, возможное только благодаря тому, чем не являлось все остальное, каждая — терпящая пространство, которое заполняла, чтобы нести его только как часть целого, что, когда часть выйдет опознать себя, сгинет.
— Кто здесь был? прошептал он. Во рту уже все плыло от слюны, и тогда он сглотнул, поднял озеро на языке и истощил его поверхность о небо и снова сглотнул. — Здесь была она, сказал он, схватившись за подбородок рукой.
Снова стронувшись, кровь на своем пути колюче запалила все внутренние поверхности его тела возбуждением своего существования; и он потопал ногами, потряс руками в воздухе. — Это… это… прошептал он хрипло. Затем схватил одну руку другой и сжал как можно сильнее, пока не исчерпал это равновесие, и тогда сменил их, схватился за вторую первой, и наконец вышел с руками, переплетенными перед собой, и кончики пальцев каждой тужились на костяшках второй.
Весь этот час стоял немалый шум, метались и падали книги, разбивались на бессмысленные компоненты металлические слова шрифта, хлопали двери, и теперь все эти разрозненные осколки суммировались в громе, когда он вырвался в коридор и вниз по лестнице, твердя, — Вы меня не знаете? не знаете, кто я такой? Вы знаете, кто я. Вы не знаете, кто я?… слова, которые тревожили поверхность, следовали одно за другим нестройными артикуляциями его тяжелого дыхания.
Преподобный Гвайн вышел минутой ранее, без шляпы, по голым доскам крыльца так тяжело, что они словно еще не восстановили свою тишину, когда до них добрался он и разглядел огромный силуэт Гвайна, вышагивающего вниз по склону к каретному сараю. Он поспешно последовал за ним, скользя и катясь по сочащемуся ноздреватому снегу, словно это отвесный уклон двадцатипятилетнего прошлого; и не успел он добраться до подножия, как упал, отвесно, так, что корка снега поцарапала ему скулу и — на миг, когда он там лежал, — задавила его повтор, — Вы знаете, кто я. Разве вы не знаете, кто я? Вы не знаете меня?..