Дождь все тяжелее лился на ждущую его насыщенную поверхность; и он уже промок до нитки, когда поднялся. Как раз тогда раздался грохот грома.
Гвайн уже дошел до каретного сарая и распахнул дверь. Там было электричество, и Гвайн стоял на самом пороге, со своей большой рукой на выключателе, и его большой палец дергал вперед-назад, вперед-назад, безо всяких последствий кроме «щелк». — Проклятье, пробормотал преподобный; и затем, чувствуя кого-то позади, сказал, — Бык. Я спустился посмотреть, как тут бык… Но слова едва успели сорваться с губ, как его поднятую руку схватили в темноте с такой тяжестью, что едва не опрокинули; и молния так быстро последовала за последовавшими словами, что и то, и другое уже пропало и трансформация свершилась, когда Гвайн услышал,
— Отец… За меня ли умер Христос?
Громче смеха раскат поднялся и расколол их в ослепительной агонии света, в котором не существовало ничего, пока он не прекратился, и в скрижали тьмы проявился яркий, неподвижный, угасший и незабываемый образ быка в стойле и Джанет, склонившейся под ним.
Затем словно прошли целые минуты, прежде чем сквозь тьму пронесся крик, стремящийся к ним своим хлещущим концом, и ужалил их наземь. Между ними падала вода, из дыры в крыше. В темноте до них дошел запах дыма.
Без предупреждающего неуверенного мерцания зажегся свет. Перед ними на полу лежала металлическая лохань с квадратной дырой, пробитой в дне. Дверь обуглилась и дымилась у петель и замка.
Затем тени вдоль стен задвоились в пляске, каждая походила на ровную темную форму, каждую передразнивал скачущий вокруг искаженный образ, когда появился Городской Плотник с лампой и встал, размахивая ею в двери. — Ну вот! сказал он; и, хоть голос его был негромким, он звенел от подтверждения, когда Плотник направился к стойлу быка Вот! сказал он, развернувшись вместе с лампой, — Вот это мастерский бычий хрен!
Бык переминался на ногах, озвучивая свой вес на дощатом полу, обратил от них свою голову и отдалился.
Гвайн пропал. Они оба одновременно повернулись к двери выглянуть; и когда вместе встали на пороге, силуэт Гвайна уже находился на половине склона по пути к дому.
— Ну вот, сказал Городской Плотник, кивнув и махнув лампой наружу. Его пальто раскрылось на пуговицах до талии длинного исподнего. Чтобы выйти на шум, он натянул штаны и галоши, причем штаны — задом наперед. — Я-то вот на что спустился посмотреть, сказал он, махнув лампой на площадку воздушного шара, которая никак не изменилась с тех пор, как он ее оставил. Затем Плотник воздел лампу над фигурой, застывшей в двери каретного сарая.
— Вот, он упал!
Городской Плотник схватил его за руку. Оба видели Гвайна на земле у дома.
— Он же упал. Ты отпустишь меня помочь?!
— И ты его унизишь, ответил Городской Плотник, не ослабляя хватки, — помогая встать обратно на ноги?
Он остался в руке Городского Плотника, пока Гвайн не оправился и не преодолел ступени крыльца. Затем Городской Плотник медленно разжал ладонь, не спуская с него глаз, пока гость вдруг не вырвался и не помчался со смехом на холм.
Городской Плотник опустил лампу и, бормоча под нос, снова заглянул в сарай. Затем выключил электрический свет, прикрыл дверь и поплелся по склону, поддерживая на ходу штаны спереди. У кухонной двери приподнял стеклянный плафон, задул огонек и вошел, потянув на ходу за шнур лампочки, прямиком к своей кастрюле на холодной плите. В столовой, или в коридоре, были голоса, или голос, — он не знал и не прислушивался.
— «Прочь, прочь отсюда! В ад!»{289} Помнишь это?
Городской Плотник закатал рукава, достал из металлической раковины кусок желтого мыла и окунул руки в кастрюлю.
— «О, увидать бы ад и вновь вернуться! Вот было 6 счастье!» Да, да, именно! Обратно туда!
Городской Плотник разыскал мыло среди складок на дне кастрюли, выудил и вытер руки. — Что-то неладно, пробормотал он, выключая свет, — нужно упрощать, потопав к черной лестнице.
Из-за двери чулана вошла Джанет. Остановилась, услышав голос из коридора — или столовой, она не поняла, но постояла мгновение, прислушиваясь, мокрая до нитки, в рваной юбке, со слипшимися волосами. Потом сдвинулась.