— Эсме, не говори ерунды.
— Это не ерун-да, Отто. Это только правда, ты меня не знаешь.
— Но я… ты… и я даже не знаю, верна ли ты мне, выпалил он.
— Людям можно быть верным только по одному за раз, Отто.
Он сидел, уставившись на ее лицо в полуобороте от него. Потом повернул его к себе одной рукой. Эсме выглядела испуганной. — Почему ты прекрасная? резко спросил он. Ее глаза раскрылись еще шире, и она попыталась опустить лицо. — Почему? повторил он, глядя на нее. Она, наконец, потянула подбородок, опустила лицо, молча. — Потому что ты… Я смотрю на твое лицо, кожа и кости такой-то высоты и ширины, и торчащий нос и… проколы ноздрей, и твои губы и я… и эти две штуки, которые твои глаза, и я… почему это вообще должно быть прекрасным. Что это?.. и голос Отто вдруг сперло, — Что такое красота… Он прочистил горло, чтобы твое лицо было красивым?
— Если что-то для кого-то не прекрасно, этого не существует, сказала она.
— Да, ну что ж… что ж… пробормотал он, опуская взгляд. — Слушай, сказал он, подняв его снова. — Разве я виноват, что ты не даешь узнать тебя?
— Но ты и не пытался, Отто. Ни единой частичкой не пытался.
— Слушай, я делал для тебя все, что мог, разве нет? Я… мне этот идиотизм уже вот где, этот… Я извиняюсь за то, как себя веду с некоторыми твоими друзьями, но…
— Ты единственный, кого ты расстраиваешь, когда плохо себя ведешь, Отто. Ты жертва собственных наблюдений.
— Ты меня любишь?
— Все не так просто, Отто.
— Но ты же говорила, что да. Она молчала. — Я… черт, я совсем запутался с другими людьми, произнес он наконец, стиснув свободную руку на руке, торчащей из перевязи. — Я… это как завязывать галстук перед зеркалом, я отлично знаю, что делать, а потом все делаю шиворот-навыворот. Он сидел, глядя вниз. Потом вдруг поднял взгляд и спросил, — Ты… я похож на Чеби?
Эсме посмотрела на него. Она не улыбнулась, но ее лицо прояснилось, и потом просияло, как просияло бы от улыбки. — Отто, сказала она. — Нет. Почему ты об этом спрашиваешь?
— Не знаю. Неважно, сказал он, снова опуская глаза. — Просто я… иногда чувствую свое лицо и… или чувствую, как движусь или смотрю на что-нибудь так, как я… ну неважно, это неважно. Это тогда неважно. Намек на улыбку, которой она не улыбнулась, поблек с лица, и она тихо сказала, — Ладно.
— Но нет, в смысле, я не знаю. Иногда знаю, иногда почти знаю, а потом упускаю. Как в одной истории, мне ее рассказал друг, я его раньше знал, история о поддельной картине. Поддельный Тициан, которого написали поверх другой старой картины, и когда поддельного Тициана соскребли, нашли какую-то старую никчемную картину — фальсификатор ее взял из-за старинного холста. Но потом что-то оказалось и под никчемной картиной, и ее соскоблили, и под ней нашли Тициана — настоящего Тициана, который там был все этом время. Словно, когда фальсификатор работал, и не знал, что там оригинал, в смысле, не знал, что знал, но все-таки знало оно — в смысле, что-то знало. В смысле, понимаешь, о чем я? Что под этим есть оригинал, что настоящее… что-то все-таки есть, а на поверхности ты… если бы только можно было., понимаешь, о чем я?
Она откинула голову и закрыла глаза. Он положил руку ей на плечи, и она опустилась вперед.
— Эсме… Выражение на его лице разрушили короткие мазки нервозности и резкие мазки детали, и он словно не мог поймать ни одного фрагмента, чтобы поставить на место в том образе подлинной честности, который так отчаянно сжимал под поверхностью, и второй поверхностью, с каждым мигом все более запутанной в череде издевательских полос пародии, которой он не мог удержать. Настало мгновение, когда Отто мог бы подумать, даже понять; но он не успел ничего уловить, и мгновение прошло. — Просто… твою мать, Эсме…
— Пожалуйста, не ругайся на меня, сказала она глухо, не поднимая глаз от проходящего перед ними голубя.
— Просто, но я… Тут он рассмеялся с резкой хриплостью. — Помнишь тот раз, когда… Слушай, ты не понимаешь? В смысле, ты просто не можешь так жить дальше, не можешь… погоди, ты куда?
— Мне уже пора, Отто.
— Но не надо, Эсме, пожалуйста, не уходи, я хочу с тобой поговорить.
— Мы поговорили, сказала она, глядя ему в лицо; и Отто поднял руку и провел видоизменяющий мазок по своим усам.
— Я хочу на тебе жениться, Эсме. Я, ты не можешь так продолжать, в смысле так беззащитно, как ты живешь, и я хочу, если я могу спасти тебя от…
— Спасти меня от! прервала она, передразнивая. — Всегда спасти от, сказала она, опуская глаза, — и никогда — спасти для. Все борются против чего-то, но не борются за.
Отто неуверенно стоял рядом, словно готовый ее пресечь, если она отвернется. — И я… даже если ты не любишь меня сейчас, я… как сказал святой Иоанн Креста, «Где нет любви, привнеси любовь и получи любовь», и я…