— Это тартан «Черная стража», сказал Ансельм и повернулся к Стэнли, — Почему бы тебе не перейти на черненьких, Стэнли. Ты… Проклятье ты чего на меня так уставился?..
— Я… мне холодно, сказал Стэнли, опуская глаза. Его подбородок дрожал.
— Холодно! Ты, ты… А что это ты сделал с лицом? Что это у тебя с подбородком? вдруг выпалил Ансельм.
— Перепутал этим утром, сказал Стэнли, взявшись за подбородок, — и побрился с зубной пастой вместо».
С зубной пастой! сказал Ансельм, отстраняясь с быстрым залпом смеха. Ты бы попробовал пустое яблоко, заполненное кольдкремом, ты…
— И вчера ночью было просто ужасно, продолжил Стэнли возбужденно, глядя на них обоих. — Зашел в магазин за банкой супа и хлебом, и человек за деньгами… то есть за кассой пересчитывал деньги и на стойке лежал какой-то бумажный пакет, и я взял не тот пакет и чуть не ушел с деньгами, а когда вернулся и извинился они… они неважно отреагировали.
Мимо прошел блондин в комбинезоне в обтяжку со словами, — Жииид…
— Ну а какого черта ты с ними вернулся?
— Чуть не вызвали полицию.
— Христианский дух Стэнли нас всех погубит, сказал Макс, уже вставший чуть в стороне.
— Ага, мы бы сделали из него святого, не будь это так чертовски дорого, подхватил Ансельм, глядя на Стэнли. — Три миллиона лир за паршивую канонизацию, пробормотал он.
— Нет, такого не возьмут. Макс отступил и смерил Стэнли взглядом с головы до пят. — Он ест мясо. Его тело сгниет раньше, чем на него нацепят нимб. Самые лучшие получаются из нищих крестьянок с юга Европы, выращенных на бобах.
— И правда, задумчиво сказал Ансельм, глядя в землю. Потом сварливо взглянул на Макса.
Из аптечного магазина за ними вышел толстый юнец, на таком расстоянии — словно с пририсованной бородой. Она вся стекала к одному пику на его подбородке. — Если она за меня не помолится, то уж не знаю, кто, сказал он возбужденно, разбрасывая перед собой слова пухлыми порхающими руками. Его взял под руку парень с ним, когда они переходили улицу.
Макс кивал. — Он хорошо отписался о моем спектакле, пояснил он.
— Ты его знаешь? спросил Стэнли.
— Без него не проходит ни одного вернисажа. Он говорит глупости с особой манерой, ну знаете, у него есть некий стиль, вот люди и запоминают его умным.
— Я из-за таких нервничаю, сказал Стэнли.
— Из-за таких.
— Когда они такие… педики.
— Педики! выпалил Ансельм и продолжил провожать их взглядом через улицу. — Это он-то — педик? Он не гомосексуал, он лесбиянка. Макс рассмеялся; и Ансельм продолжил, — А этот поэтик с ним, господи. Поэт!., эти вялые рыхлые мелкие… поэтики, рассиживаются и ждут, когда кто-нибудь вставит им по самое… Господи Иисусе, эти поэтики со своим нежным асфоделусом{291}. Ансельм снова хохотнул — натянутый задушенный смешок, — глядя через улицу на удаляющуюся парочку. — Нежный асфоделус, хохотнул он, забрав журнал из-под мышки Макса и вернув свой припадок умозрительности, в который погрузился за миг до того, как пролистнул страницы.
— Мне понравились твои стихи, сказал Стэнли Максу. — Которые только что опубликовали? Та строчка о Красоте, которая погнушалась уничтожить нас?
— Да, ты… чуть не обронил, быстро перебил Макс, поправляя немую клавиатуру, которую крепко сжимал Стэнли, мельком бросив взгляд на Ансельма. Но тот вроде бы не расслышал. Он поднял глаза от журнала, чтобы кивнуть через плечо приближающейся фигуре, и сказал.
— Отто? Это он завалил Эсме?
— Она завалила его, сказал Макс.
Отто подошел, понурившись, словно голова его тяготилась творящимся внутри буйством, и черты сползли к краям лица, — выражение того, кто что-то ищет, или, возможно, кого-то — кого-то, с кем можно все обсудить, кого-то, кто пострадал от благих намерений, исковерканных другими, и все поймет (под чем Отто, разговаривая сам с собой, подразумевал «посочувствует»); кого-то достаточно чуткого (он подразумевал «слабого»), чтобы оценить, и опытного (он подразумевал «циничного»), чтобы оправдать его дилемму. В том внутреннем буйстве появился Стэнли, склоненный, понимающий, чуткий, опытный: он поднял глаза — и Стэнли появился, за разговором с (ненадежным) Максом и (одиозным) Ансельмом.