— Ты чертовски хорошо знаешь, что… эта смиренность — вызов, невпопад продолжил Ансельм. — И ты… эта простота… нынче эта простота — она умудренная… эта простота нынче — высшая умудренность…
Они отвернулись и ступили на улицу. Макс вел Стэнли под руку.
— Эй, а что сказала курица, когда отложила квадратное яйцо? Эй Стэнли, сегодня я опять увижу тебя во сне. Эй Стэнли, сегодня я опять увижу тебя во сне. Что сказала курица, когда отложила квадратное яйцо{292}?.. Кричал им вслед Ансельм.
Никто не говорил, когда они шли вместе, пока Отто, после опасливого взгляда через плечо, не сказал — Боже, он же ненормальный, да. Он поднял руку пригладить усы, дрожащие, и спросил, — А что это за девочка?
— Дочка Дона Билдоу, Ансельм за ней иногда приглядывает.
— Я бы свою пятилетнюю дочку к нему и близко не подпустил. Даже однолетнюю, даже младенца бы ему не доверил, да? Я не шучу, серьезно. Макс с улыбкой бросил взгляд от «Коллекторе Куотерли». — Та история о парне, который одевает девушку в детское платье, это о нем.
— О ком? быстро спросил Стэнли и прирос к месту.
— Об Ансельме. Это он так делал, сам.
Стэнли шел, понурившись, уставившись в асфальт, шагая осторожно. Как думаете, это правда, что он живет на собачьем корме? спросил он наконец.
Отто скверно рассмеялся. — А это ты где услышал?
— От него же, он сам мне и рассказал. Собачий корм в консервах сказал, если с кетчупом, то не так уж и плохо.
— Его надо кому-то пристрелить, Ансельма, сказал Отто, — с этой его безумной трепотней о Боге.
— Но читал ли ты его стихи? спросил Стэнли через Макса, который шел между ними с раскрытым журналом. — Был один прекрасный, об Аверроэсе, арабском мыслителе из Средневековья, и о том, надо ли понимать, чтобы верить, или надо верить, чтобы понимать…
— Вы посмотрите, сказал Макс, поднимая «Коллекторе Куотерли» открытым на фотографии скульптуры Липшица, под названием «Мать и дитя II». — Как по-вашему, кто пишет эти программки? Послушайте, «Через некоторое время после того как скульптор начал серию этюдов женского торса, он вдруг распознал в них сходство с бычьей головой.
Он дорабатывал бычью голову, пока не достиг…»
— Но это еще не все, прервал Стэнли, — когда он говорит… когда Ансельм говорит, что Бог стал в нашей литературе сентиментальной водевильной фигурой, что Бог — мелодраматический прием, чтобы заставлять людей в романах переживать…
— Вполне очевидное чувство вины, пробормотал Макс, опуская журнал, чтобы выглянуть из-за него, когда они приблизились к бордюру. Они шли, по обе стороны от него, внимательно глядя себе под ноги; хотя Макс, едва отрывавшийся от страниц, единственный из них знал, куда они идут.
— Но все не так просто. Вам не странно, почему… почему все наоборот? Стэнли выгнул шею, чтобы охватить взглядом их обоих. — Почему конкретно все то, что раньше было жизненными устремлениями, теперь стало тяготами? Я хочу сказать, например… ну, как рождение детей? Раньше они были плодом любви, тем, о чем люди молились прежде всего, а теперь — теперь это цена для… Все стало как бы контрацептивом, всё, куда ни глянь, против зачатия, пока наконец зачать вовсе невозможно. Потом придет время, когда захочешь, чтобы у тебя что-то получилось, то, что ты отрицал всю жизнь, а оно уже не получится…
И голос Стэнли пропал позади, когда они перешли улицу, а он ждал, когда перед ним проедет свернувшее такси. Нагнал их со словами, — Все такое преходящее, все в Америке такое временное… Но Макс уже говорил с Отто, который как раз замер на противоположном тротуаре с распахнутыми глазами, чтобы резко спросить:
— Ей? Я даже не знал, что вы знакомы. Ей нужен врач? В смысле, она с каким-то мужиком?..
— А я, по-твоему, о чем, об утке? рассмеялся Макс. — Так уж я слышал, добавил он, снова двинувшись с раскрытым журналом. — Видать, нам с тобой просто повезло.
— Повезло? повторил Отто, замерев, а потом поспешив рядом с Мак сом. — В смысле, ты… ты с ней спишь?
— Уже много лет как нет, ответил Макс; и, бросив искоса взгляд на Отто, продолжил тем же небрежным тоном, показывая двухстраничную репродукцию в «Коллекторе Куотерли», — Вы посмотрите, называют это «алгеброй страдания», эту фламандскую картину. Гуго ван дер Гус. Отто что-то пробормотал и взглянул на картину хотя бы для того, чтобы чем-то занять внимание. Но замешательство с его лица не сошло, и морщины у глаз, собравшиеся в прищур, так и приковались к «Снятию с креста», пока Макс не перевернул страницу.