— Но… пробормотал он, начав поднимать руку, начав говорить (поскольку, хоть его и видели с журналом, стоившим доллар, открывал он его только раз и то случайно — на Веласкесе).
— Примечательный Дирк Баутс, не правда ли, продолжил Макс о репродукции на следующей странице, на ходу перефразируя подпись, — деликатность, контроль. Даже в черно-белом, в строгих линиях и сдержанном настрое, есть некая «алгебра страдания», не правда ли.
— Этот ван… который на прошлой странице, снова начал Отто.
— Ван дер Гус, в нем чувствовалась ошеломительная неопределенная страсть, не правда ли, прокомментировал Макс, переворачивая страницу — не назад, а к портрету, — Ван дер Вейден, довольно приторны…
— Приторный?.. Стэнли остановил его руку — в первом свидетельстве того, что и сам смотрел на фотографии через чужое плечо.
Ими Макс и пожал. — Тогда заискивающий, сказал он, опуская журнал от руки Стэнли, чтобы перевернуть еще страницу, — ничего от того совершенного контроля… добавил Макс и, перевернув страницу, подпись с которой перефразировал, продолжил, — Все-таки есть сильное ощущение просветления и множества перспектив у этих ранних фламандских…
— Множество отдельных сознаний… каждой вещи у фламандских примитивов, вот в чем на самом деле и сила, и изъян их картин, сказал Отто, — можно сказать, добавил он.
— В каком смысле?
— Ну, можно сказать, что тщательность, с которой они чувствовали себя обязанными воссоздавать атмосферу, и… эти художники, которые не щедры на намеки, но громоздят совершенство слой за слоем, и детализация, это все… это становится и силой, и изъяном…
— Где ты этого набрался? спросил его Макс; и, не получив немедленного ответа, поднял взгляд. Отто тут же опустил глаза, но его выражение не изменилось: оно зафиксировалось, как и глухой одержимый тон в голосе, захвативший его, когда Отто перебил. — Как писатель, который не может не уделять столько же внимания мгновению, сколько часу… продолжил он, теперь чуть торопливее, а его голос, как и нервозность, нараставшая с легкими уколами в лицо, напрягало автоматическое усилие воспоминания, чьей полноты он не осмыслял, а только повторял ее порывы. — Совершенство… Потом он замолк, уставившись на землю прямо перед собой.
— Чувствуется иллюзия усиленного зрения, когда на них смотришь, даже в репродукции. Они почти совершенны, прокомментировал Макс, пролистнув страницы. Бросил взгляд на отвернувшийся профиль Отто, обернулся к Стэнли. — Не правда ли, Стэнли?
— Да, но, начал сбивчиво тот, — эти люди, эти художники, которые творили прямо из себя, и вся эта, вся эта гармония со всем вокруг них, со всеми вещами, всеми духовными вещами вокруг них, что их поддерживали, что будут, знали они, и завтра, и, в Гильдии, почему в Гильдии было важнее мнение коллеги-художника, а не конкуренция перед народом, который не понимал ничего, кроме цены. Гильдия занималась даже их похоронами, добавил он жалобно.
Макс рассмеялся, со своей краткой дружелюбной насмешкой. — Тебя я похороню за свой счет, Стэнли. Теперь иди домой и сочиняй что хочешь.
— Но это не сочинение, не придумывание музыки, это как… припоминание, и как, ну ван Гог говорит о живописи, когда он берет за тему рисунок Делакруа и импровизирует цвет, не как если бы делал это сам, говорит он, а стараясь припоминать их картины, «неясную гармонию их красок», и это припоминание и есть он сам, его интерпретация{293}.
Они вместе остановились на очередном тротуаре. Магазинный динамик изливал на них праздный тенор, напрягающийся в, — Я мечтаю о белом Рождестве{294}… с пресной скорбной надеждой. И Стэнли, сбегая, бросая своих спутников на поживу этому траурному нападению, сошел с тротуара, словно призван Керубини: трубы и грохот ударных: зазвучал рожок — и он отскочил от огромного и бесшумного автомобиля под управлением хрупкой дамы, повисшей за рулем, как какой-то вычурный готический ажур, с едва торчащим над ним подбородком, заложившей вираж с Вашингтон-сквер.
Макс поднял с улицы немую клавиатуру и принес ему на противоположный тротуар, где он стоял ri трепетал. — Что случилось? спросил он. — Та трогательная рождественская музыка?
— Ну это не… они не имеют права на… пытался заговорить Стэнли, сбившись с дыхания, принимая картонную клавиатуру, словно тонкий инструмент.
— А ты чего хотел на Шестом авеню, «Мессию»?
— У них нет права… обесценивать…
— Попроси их поставить «Да, у нас нет бананов»{295}, сказал Макс с улыбкой. — Это из «Мессии», больше в их духе.