— Ты бы не смог, сказал Стэнли.
— Ну ладно, продадим Отто. Ты-то не против, верно, Отто?
— Господи, нет, уже нет.
— Ты бы не смог, повторил Стэнли.
— Ну Фауст же смог, черт возьми, хмуро выпалил Отто, — Фауст продал душу дьяволу.
— Нет. Это заблуждение, сказал Стэнли, серьезно гладя прямо на него. — Что зло может вот так целиком овладеть душой. Зло самоограничено.
— Черт возьми, его же душа, с вызовом сказал Отто, — взял и продал ее дьяволу.
— Нет. Не ему ей распоряжаться. Это мы принадлежим своим душам, а не души — нам.
— Онтологическая диалектика, сказал Макс, когда они подошли к входу в метро.
Отто остановился нетвердо, словно дрейфовал прочь от них, а Макс панибратски хлопнул Стэнли по плечу и сказал, — Нашим Стэнли движет божественная искра. Слова словно доносились с большого расстояния звуков над водой перед штормом. Он обернулся к Отто, не теряя своей улыбки. — Но нами с тобой?..
Отто так и стоял — рука дрожала в перевязи, ветер ерошил волосы на затылке. — Да, сказал он, поднимая брови, — порой трудно… он слегка подвернул губу, а то у нее появилась склонность дрожать, — трудно отбросить нашу человеческую природу. Потом быстро развернулся и шагнул обратно к тротуару, где встал спиной к ним и поскреб край ботинка. Он услышал, как Макс смеется и окликает его, — Что-нибудь всегда прилипнет… И когда обернулся, Макс исчезал в преисподней метро. Остался только Стэнли, хрупкий на фоне темного неба.
— Что случилось? спросил его Стэнли, когда он медленно подошел.
— Было что-то… ответил Отто, снова глядя ему в лицо, в глаза, тусклые от неба позади. — Что-то…
— Что?.. Стэнли смотрел на него с тревогой.
— Не знаю, раньше, тот момент… сказал Отто, впадая в замешательство. — На миг такое чувство, что ты… что ты и я… Как будто ты был тем, кто раньше был… Он запнулся, осекся и поднял глаза, взяв себя в руки. — Черт возьми. Он ушел, Макс?
— Да, ушел, вниз, показал Стэнли.
— И эта чертовщина, оставил мне это, а сам забрал «Коллекторе Куотерли», стоит целый доллар.
— Хочешь вернуть? услужливо начал Стэнли. — Если я его встречу…
— Та картина, пробормотал Отто, опять глядя в землю. Потер свободной рукой лицо. — Христос на той картине, я хотел на нее взглянуть, хотел снова взглянуть, было в ней что-то… знакомое… продолжил он неопределенно, бормоча, — да и Дева…
После паузы Стэнли сказал, — Но он и должен там быть, Христос…
— Не то, не то, отмахнулся Отто и стоял, схватившись за виски раскрытой ладонью. Потом уронил руку и покачал головой. — Неважно, сказал он. Глядя на Стэнли, попробовал натянуть улыбку. — Божественная искра… пробормотал он тревожному лицу, с накрененными к нему неровными усами. — И что будешь с ней делать? выпалил он с внезапной издевкой.
— Но это, сказал Стэнли, подступая к нему на шаг, — то, что нас всех «убит. Он стоял перед Отто, глядя ему в глаза, ожидая; но увидел только прищур.
— Я его ненавижу, сказал Отто, опять сменяя тему так же резко.
— Кого?
— Его. Макса.
— Но — почему?
— Да… потому что он выживет.
Какую бы улицу она не переходила, черное небо оставалось справа, словно это были туннели в самый «хладный ад»{297} из «Элегии о тысяче детей» поэта, к Борею — и за северный ветер. И потому каждый раз, сходя с бордюра по пути на запад, она старалась не смотреть; и всегда смотрела перед тем, как ступала на бордюр впереди.
Когда она приблизилась к реке, асфальт и дорожки были мокрыми от легкого снежка, пошедшего, когда она вышла. Она миновала пустую коляску и остановилась, в шаге после нее, чтобы оглянуться и убедиться, что та пуста. Потом подняла глаза и улыбнулась женщине, которая трясла шваброй из окна выше, но та только таращилась в ответ, пока она не пошла дальше; и даже тогда подняла взгляд и через минуту опять прекратила трясти швабру, увидев, как незнакомка внизу остановилась дальше по кварталу и присела на мокрую дорожку, помогая присевшему там ребенку с запутавшейся резинкой варежек, — слишком долго, на прищуренный взгляд женщины в окне.
На мосту в противоположном конце улицы локомотив закрыл сцепку с сокрушительным грохотом, тут же пропавшим, оставив медленно истощаться вой от реки за мостом, зависший на частицах ила в воздухе, пока их прибивали к земле сыплющие сверху чешуйки снега.
Где на тротуаре лежал сломанным ящик, она свернула в подъезд в этом последнем квартале Горацио-стрит. Поискала звонок без имени и затем, когда прислонилась к двери, та открылась раньше, чем палец нашел звонок, а его дверь была сразу дальше. Перед ней стояла полной корзина: какие-то бутылки и тюбики, электрические лампочки, а закрыта та дверь была неплотно.