Он будет писать картины — или они взбунтуются и заставят работать его, несчастного в их хватке. То есть он непроизвольно обязан прожить их холодными, какие они есть, статичными, извращенно с теплом и движением, которые он не может знать, но чувствует болезненно, птица с разбитыми яйцами внутри.
С другой стороны, не-художник — каким бы ни был находчивым, — писать не может. Он не может сказать, ну, «Я не получил работу, но все равно скажу, что получил» — этим искажением факта он вводит в заблуждение, не себя, а других людей, пока не настает тот момент получить плату. Если нечего показать ценного, факт исчезнет. Нет факта кроме ценности.
Художник, как ни печально, знает, что опыта самого по себе недостаточно, у опыта не хватает пропорций, измерения, перспективы, скорбно художник поедает свою жизнь, но не имеет права ее переварить, это припасено для друг их, он не знает, но должен каким-то образом, любой ценой знать, затем наказывается за демонстрацию этого знания тем, что этому знанию помогают на пути из мозга в мозг.
Кажется вполне разумным, что мы изобрели цвета, линии, формы, способные существовать, представляющие бытие, следовательно, вполне разумно, что и они, в свою очередь, позже, изобретают нас, наши идеи, направления, мотивации, с великой дерзостью, ведь мы сами вешаем их на свои стены. И что же за невежливыми гостями они оказываются: хоть картины отличаются от жизни энергией, художник никогда не сможет быть «меной своим картинам, так полноценны, так независимы они от действительности Представьте их удовольствие от этого.
Они, своим превращением в идею человека, мгновенно его уничтожают. Трагический жест, что на деле ведет к трагедии, но дьявольски существует лишь в отсутствие трагедии, все же ее размножает, однако их самих, как это ни нелогично, недостаточно, поскольку они сделаны не из идей, они сделаны из краски, все остальное на самом деле мы.
Картины — метафоры реальности, но вместо помощи реализации затмевают реальность, что куда более глубока. Единственный способ обойти картину — абсолютная смерть{299}.
— В следующие шестьдесят секунд закройте глаза и попробуйте обойти комнату…
Человек за стойкой поднял руку и выключил это.
— У меня есть друг так у него стеклянный глаз с американским флагом, сказал человек снаружи.
Человек за стойкой лил виски, пока не потекло по пальцам. — Вот это добавит свинца в твой карандаш. Подвинул с влажным следом через стойку. — Теперь, если надо кому-то написать, ты готов.
— А вот и Роза.
В дальнем конце стойки Отто уступил дорогу вошедшей коренастой женщине. Ее нос был красным, как и глаза.
— Что случилось, Роза? Достаточно тебе холодно?
Отто присовокупил к холодной монете на стойке теплую из кармана, просигналил пустым пивным бокалом и поставил его обратно радом с газетой, сложенной на стойке поперек одной девушки из облавы отдела нравов, в чьи темные очки он таращился.
Слева от него зеркало и окно смыкались под таким углом, что автомобили на улице снаружи словно влетали друг другу лоб в лоб. Растянулся и пропал автобус. Отто перевел воспаленные глаза прямо перед собой; но не видел своего лица из-за приклеенной на зеркало прямо над его воротником рекламы Сосиски и квашеная капуста юф. Ниже, где его руки чувственно встречались на пустом пивном бокале, чуть подрагивая, соприкасаясь кончиками, вращались на горячем роликовом конвейере сосиски, медленно, удаляясь и надвигаясь, минуя друг друга с унылыми толчками, словно толстые бессуставные пальцы в раздумьях. Он отстранил левую руку обратно в обвисшую перевязь.
— Сюда, киска киска киска, сказала коренастая.
— У нас их три.
— Я своего потеряла, сказала коренастая. — Вырастила его вот от такого размера. Кровь в почках.
— Людям тоже надо умирать.
— Я так потеряла двух мужей. За ночь.
Отто просигналил пустым бокалом. Затем высокая блондинка, в пелерине, с темными очками, прошла себе навстречу в зеркале. Отто обернулся и выглянул в окно. Он ее не видел. Посмотрел в зеркальную колонну за собой — и увидел, как пропадает рукав ее пальто. Посмотрел перед собой — и увидел, как она сливается с собой. Снова выглянул в окно — и увидел мужчину в костюме Санта-Клауса.
— Я дождусь тут пива? спросил он. Подождал. Потом поставил пустой бокал и направился в заднюю часть, доставая кошелек.
В телефонной будке мгновение спустя он сидел с трубкой у уха, прислушиваясь к часам, тикающим в офисе «Сан Стайл Фильм». Наконец раздался голос.