— Алло? сказал Отто и в приветствии назвал человека и себя. — Простите, что так долго не звонил, но я… Да, но… Что? Нет, насчет Центральной Америки. Вы помните, я… Когда мы сможем встретиться для… Нет, Перу и северная Боливия, вы помните… Да, я… Что? Но я… вы… Ну и сволочь, повторил он себе, откинувшись на стенку будки. — «нам не о чем говорить». Ну и сволочь. Сволочь. Потом порвалась перевязь.
Он вышел, прижимая запястье к кошельку. У него был сорок один доллар. — И зачем я дал вчера пять долларов тому гарлемскому ниггеру, чтобы присмотрел за чертовым дипломатом. Черт. Еще и та черная сволочь.
Коренастая пила «манхэттен». — Чувствую до самых пяток, сказала она. Ее чулки обвисали над разношенными задними частями туфель.
— Для кого себя бережешь, Роза?
Человек за стойкой снова включил радио, оставил, пока оно обвыкалось с напряжением Моцарта. Бокал Отто так и ждал пустым, но он стоял так, словно не мог окликнуть и приказать, уставившись в полосатый галстук человека — сигнал очередного финального клуба, куда его не приглашали.
— Что такое, Роза? Краснеешь?
Отто подождал еще миг. Моцарт продолжался, повышаясь и собираясь в изощренных паузах: и каждое такое отверстие услужливо заполнялось саксофоном. Отто забрал две холодные монеты и оставил на стойке газету. Моцарт отмерял легкое отступление; и голос из мира саксофона предвестия:
— А вот классика, друзья, поет Руди Валле, «Любовь сделала из меня цыгана»{300}.
— Эй приятель, газету не забыл? окликнул человек за стойкой.
— Забудьте, бросил через плечо Отто. — Она вчерашняя.
Тропический бриз взъерошил одежду Отто, всходящего на борт бана нового корабля, потом стоявшего на палубе, глядя на Карибы, в свободной левой руке — виски-сода, кожа — теплая от воспоминаний о солнце: так он стоял, безмятежный и неприступный, при воспоминании о появившейся теперь шаткой фигуре (в новеньком зеленом кашне, подчеркивающем желтизну его кожи), старом друге, кого Отто только теперь оценил во всей полноте и хотел бы встретить снова. Он прошел мимо запотевших витрин, опустив шейный платок, где два черных кольца засвидетельствовали, что это за отчаянные барьеры — тонкие волоски в ноздрях, и, открывая дверь «Виареджо», прервал своим появлением следующее:
— Филогиния? Я думал, ты сказал «филогения».
— Я сказал, мизогиния суммирует филогинию.
— Мизогамия?..
— Неважно.
— Как там называется книжка, которую ты пишешь?
— «„Вавилон" Бедекера»{301}.
Отметив только полосатый галстук высокого из парочки, Отто снова задрал платок и прошел мимо.
— И ты, говоришь, стал мизологом?
— Виски-сода, заказал Отто на стойке, коверкая слова с небрежной грубостью человека, привыкшего, как он воображал, командовать.
— Где тут у вас туалет? В Отто кто-то врезался. — Прямо за той дверью, он здесь называется «Тиффани».
— Но я же заказывал виски-соду.
— Вы сказали «виски-саур». Шестьдесят пять центов.
Спина Макса за ближайшим столиком, где лежал открытым на «Матери и дитя 11» повидавший виды номер «Коллекторе Куотерли», под локтем ссутулившегося в зеленой шерстяной рубашке человека, который говорил Максу: — Ты поработал в Новой школе{302}, вот скажи. Мне придется готовить лекции? или можно просто гнать от балды? Отто сделал шаг к столику. Путь преградило измотанно бдительное лицо, обращаясь к кому-то у него за спиной: — Да она б утопилась, если б нашла, где. И ответ из-за плеча Отто: — Она давно уже не в себе. Нельзя баловаться с хмурым и не подсесть.
— Этот журнал, сказал Отто стоящей за столиком девушке, — вы знаете, что случилось… где…
— Медведь сжевал.
— Что? Я имел в виду тот…
— А, я думала вы про этот «Вог». Она подняла растерзанный номер «Вога». — Его сжевал медведь в Йеллоустоуне, совершенно ошалевший медведь… Она отвернулась и продолжила свой разговор: — Ах очень-очень-очень-очень-очень сильно…
— Привет. Возьмешь мне пиво?
— Привет Анна, конечно, с радостью. Отто заказал, вручил ей обтекающий бокал и сказал: — Серьезно, я только что пережил совершенно раздражающий…
— Спасибо, сказала Анна и вернулась к высокому цветному парню, с которым разговаривала, и поделилась пивом с ним в углу. Сбоку Отто блондин в комбинезоне сказал, — Я тебе говорю, я себя чувствовал прям как Архимед в его гребучей ванне… Но что поделать? Говорю ж, я застрял. А за ближайшим столиком зеленый шерстяной локоть опрокинул стакан пива на «Мать и дитя II».
Отто поморщился, увидел Стэнли, сидящего, уставившись на чашку кофе, подался было к нему, увидел, что с ним сидит, уставившись в пустоту, Ансельм, и остановился. Измотанный подошел к их столику и плюхнулся на стул без приглашения и приветствия.