И когда преподобный Гвайн ударил по кафедре ладонью и возвысил голос из-за ясной уверенности, с которой только что приступил к новому перечню достижений медицинской профессии, начиная со слов: — Кто во время Французской революции предложил гильотину, как не врач, под ее же лезвием и погибший!., последовал крик поддержки из дальнего конца нефа, миг нечестивой тишины — и орган жадно впился в «Твердыню вечную», пока Городской Плотник спешно покинул церковь с одного конца (в направлении таверны «Депо»), а преподобный Гвайн, дрожа, но твердо, — с другого.
Волнующая проповедь, соглашались все; как соглашались, что священник устал, и летом ему бы не помешало передохнуть. Он переживал тяжелые испытания, и они отдавали ему должное, как все практикующие христиане, великодушно делящиеся с другими своими грехами, одобряют чужие страдания.
У Джанет от сосредоточенности открылся рот.
— Слушай. Как из зерна пошел побег, С виду будто выпал снег, я… не… хотел… Отец? Охранная грамота от императора Сигизмунда, но вы видели, как они его предали? Загрязняют дорогу в рай, чтобы дурачить добрый народ. Ограниченное искупление, полная греховность… стоп. Безусловное избрание, ограниченное искупление, полная греховность, э-э… э-э-эм… непреодолимая благодать, я не хотел… Отец? Я… как там было? Слушай…
— Бог пребудет со мною, шептала Джанет, — Его сила…{49}
— Если нужны доказательства, если нужны доказательства, слушай отец. Это… и этот крапивник, я не хотел… Отец? Отец?..
— Его мудрость меня направит, Его око за мной присмотрит, продолжала Джанет, оставляя кровать, чтобы сбежать по лестнице и колотить в дверь кабинета, чего прежде ни разу не делала, но теперь бегом привела преподобного Гвайна слушать оборванную разобщенную исповедь его сына в убийстве крапивника — исповедь оборвавшуюся, когда мальчик выпрямился в кровати: зубы стучат, полыхающие зеленые глаза вперены в отца. Гвайн протянул было руку, но убрал со словами: — Но крапивник, крапивник? Мальчик мой… право, крапивник, ты же знаешь, сами миссионеры, на них охотились первые христианские миссионеры, охотились и убивали, они… почитался как король, и это… они не могли этого стерпеть… под Рождество… не могли этого стерпеть, закончил он, медленно отстраняясь, замолкая, когда сын опустился обратно в постель, после чего Гвайн резко развернулся и поспешил вниз по лестнице в кабинет, где запер дверь на засов и потянулся к книжной полке за трудами святого Иоанна Креста.
— Его ухо меня услышит, Его слово меня оправдает… Джанет у кровати помолчала, слушая, как бьет час церковный колокол. Но ее губы, как и губы на подушке перед ней, продолжали шевелиться.
Укрывшись от людей и заходящего солнца за тяжелой зеленью тисов, Гвайн не выходил из кабинета. Он обращался в прошлое.
Минул самый долгий день года, и давно уже ежегодное волшебство костров летнего солнцестояния не наставляет солнце на его внезапно сникающий курс, — в отчаянии отринутая мера, когда религия взяла бразды, вера — ритуал и день передали святому Иоанну Крестителю, который за те же костры избавлял скот от хворей и изгонял наславших их ведьм, растил богатые урожаи и даже приносил дождь в Россию семьям женщин, купавшихся там в его день (хотя вера еще не одержала окончательную победу: если засуха так и продолжалась, верный способ вызвать дождь — бросить в ближайшее озеро труп спившегося селянина). Но в Новой Англии дождь выпал согласно капризу Божества, умилостивляемого лишь тем, что им правильно распоряжались, и такие дни поминовения, как это воскресенье, лучше было проводить в почтительной безмятежности бездействия. После ужина на улице еще было светло, хотя Гвайн отказался от еды из-за двери кабинета, а Уайатт съел только крошку перед тем, как снова лечь, шепча в потолок, рядом с изогнувшейся в молитве Джанет. Весь день она ходила по коридорам, лестницам, на кухню почти в полном молчании, выдавая себя лишь льстивым шепотом высшим силам, чем занималась и теперь: — Его руки меня поддержат, Его путь лежит предо мною, Его щит от врагов избавит, Божье воинство будет со мною, Да пребудет Христос со мною Христос передо мною Христос позади меня Христос во мне…