Мистер Пивнер стоял, дрожа. Он только что разбил последнюю ампулу инсулина. Было уже поздно выходить за новой и возвращаться.
— Друзья, не верьте мне на слово. Вы сами себе обязаны узнать подробности нашего бесплатного предложения. И слушайте, друзья, когда вы в следующий раз…
Действительно, уборщик в офисном здании мистера Пивнера не звал его по имени. Действительно, со времен издания этой книги уровень разводов почти удвоился. Действительно, он читал в заголовках о мужчинах в правительствах, которым помогал избираться, мужчинах, которые, может, и не знали свою работу, зато уж точно знали, как обращаться с людьми, мужчинах, которые шагали с передовицы в дорогих костюмах, с улыбкой, с поднятой в дружеском приветствии рукой, на пути к следственным комиссиям, которые заинтересовались их удивительными доходами, сдувая улыбки, имеющие высокую рыночную стоимость.
«…в порыве искренних чувств…» Когда он надевал зеленый шарф, за его нижнюю губу потянуло, и он попытался ее поджать. — Друзья, вы обязаны своему здоровью и здоровью вашей семьи…
И царь Давид, что он сказал в своих покоях над воротами, когда Иоав расправился с его сыном, еще висящим в ветвях дуба?
Мистер Пивнер надел пальто, положил в карман иглу и шприц. Выключил радио — любезно дождавшись, когда голос договорил предложение. Оставил книгу избранных цитат на столе, рядом с фотоальбомом. Да, приходится выбирать; невозможно процитировать все, что написал Шекспир, чтобы доказать тезис, под которым он никогда не подписывался; невозможно напечатать слова Розалинды, когда она сказала, «Все это ложь; люди время от времени умирали, и черви ели их, но все это делалось не во имя любви»{328}.
Мистер Пивнер недолго постоял на пороге, оглядываясь на маленькую квартирку перед тем, как окунуться в мир утраты, наступавший, когда он выключал свет. Он вспомнил, как купил эту книгу много лет назад; и на пороге, еще в свете, его остановил осколок золота, золотой сейчас, как двойной орел девятнадцатого века, скучающий, как те слова что его пронзили, со звуком дрели фальшивомонетчика, который выхолащивает монету и заполняет свинцом, и запечатывает, — очень трудная для определения подделка. Он купил эту книгу, чтобы завоевать друзей Теперь он гадал, не по той же ли причине ее купили другие.
Кнопка под ладонью щелкнула, квартира исчезла в темноте, как ушли дни веры, ушли во тьму{329}, ушли в землю под Форт-Ноксом, на кладбище в Хэттон-Гэпс, штат Арканзас, где каких-то полвека назад Моисей собрал шесть голосов на президентских выборах, а Иоанн Креститель — три.
А Будда?
А джайны?
А утро? и вечер? Утро, вечер, полдень, ночь: какой формы душа ми стера Пивнера? круглая — или овальная? А ее атомы, стоящие не дороже атомов йода? стоящие пять центов? Или они другой разновидности: круглые, гладкие и особенно подвижные?
А высокая рыночная стоимость, скажем… тридцать сребреников?
— Каквхххуслщилось? Сей деликатный вопрос остался без ответа, по скольку вопрошавший находился на уличном углу один. Он взмахнул свернутой газетой никому, а потом стоял и улыбался. — Ну че. Скашь че? Страшно? бросил он вызов. Свет над его головой сменился, на одной стороне, с красного на зеленый, на другой — с зеленого на красный. Приблизился автобус. Остановился, и он поднялся. Положил за проезд в ящик, остановился на полпути в проходе, — С РОЖДЕСТВОМ!
Никто не ответил. — Хрново, сказал он. — Сел в катафалк. Чьи-т похороны, хоронить некого. Рожество на кладбище. Он сел, раскрыл газету. Через несколько минут терпеливого разглядывания слов спросил человека напротив, — Куда едет автобус?
— Не знаю, сказал тот.
— Хрошенькое дельце, не знаешь. Ну я тя праздравляю. Ты первый, кого я встретил в Нью-Йорке, кто признал, что че-то не знает. Праздравляю. Он протянул руку, пусто качавшуюся между ними. Автобус остановился, и, когда его сосед сошел, он окликнул, — Смари ногу не сломай, а то придется тя пристрелить…
Он откинулся назад и уставился в газету. Сверху были напечатаны главы из Бытия, выпускавшегося по частям на время праздников, для образования общественности. — Чтоб меня, этш Библия, сказал он громко. — Библия в газете, сказал он, обращаясь к тому, кто сел напротив него, рядом с женщиной с младенцем в руках. — Ну вы подумайте. А знаете, почему? Он оглядел автобус. — Пушо все эти хорошие люди почувствуют себя гадами с Библией на публике, им будет стыдно. Но если ты ток читаешь газету, все в порядке. С Рождеством! Вовсе не обязательно учиться четыре года в Гарварде, чтоб догадаться. Я прав? Прав? потребовал он ответа у человека напротив.