— Да, сказал мистер Пивнер, опуская глаза от таблички над головой человека и поднимая вновь, чтобы прочитать, НЕВЕРОЯТНО РЕАЛИСТИЧНО ВЗГЛЯНИТЕ САМИ $8.00 ЗА КАРАТ
— С Рождеством! пригрозил мужчина.
— С Рождеством, ответил мистер Пивнер. Он очень устал. Он заходил по дороге в аптечный магазин купить лекарство, но не успел сделать укол, опасаясь пропустить встречу, планируя уколоться в мужском туалете отеля, когда доедет. И все же в это критическое мгновение его не подвела подготовка. Он вспомнил девятую главу («Хотите иметь в своем распоряжении магическую фразу, прекращающую споры, уничтожающую недоброжелательность, пробуждающую добрую волю?.. Прекрасно. Вот она…») — Я ни на йоту не порицаю вас за то, что вы испытываете такие чувства, сказал мистер Пивнер, вспоминая слова Джона Б. Гофа, процитированные на следующей странице («…когда он увидел, как по улице бредет бездомный пьяница: „Вот кем был бы я, если бы не Божья милость"»). Затем он почувствовал ногой что-то странное. Подтянул ее к себе и посмотрел, а женщина подняла младенца от большого пятна на его брюках. — Вы же не вините ребенка, правда? сказала она. Мистер Пивнер, поднимаясь, уставился на брюки. Тик тянул губу быстрыми рывками, и он ничего не сказал.
— Сядь ты. С Рождеством, сказал мужчина, сидевший рядом с единственным пустым местом в салоне. Мистер Пивнер сел. Он очень устал и нервничал. Оттянул мокрую ткань брюк от ноги, выглянул в окно. Его пункт назначения лежал в пятнадцати кварталах.
— Я тя праздравляю. Ты первый, кого я встретил, сказал его спутник. — Хошь почитать Библию? А то у меня есть. На миг он скрылся в газетной буре.
Автобус бурился квартал за кварталом. Глава шестая, Как сразу завоевать расположение людей: («И я сказал себе: „Я хочу ему понравиться… Что в нем есть такого, чем можно было бы искренне восхищаться?"… Я сразу же увидел нечто, восхитившее»), — Какая у вас чудесная прическа, сказал мистер Пивнер. Мужчина рядом взглянул на редеющие волосы мистера Пивнера, потом вцепился в свои. — Многим нраится, сказал он. Потом откинулся на спинку и пригляделся к мистеру Пивнеру повнимательнее. — А ты че, педик, что ли?
У мистера Пивнера распахнулись глаза. — Я… я…
— Куда едешь?
— Я схожу здесь, сказал мистер Пивнер и сошел, когда автобус остановился, в шести кварталах от пункта назначения. Ночь была холодная, дул ветер, уделяя особое внимание мокрому пятну на брюках. Как объяснить это своему сыну? Мистер Пивнер шел, страдая, еще более утлый, против ветра, надеясь теперь, что тот просушил пятно раньше, чем он дойдет до отеля.
Он остановился перед дверями снаружи, чтобы достать зеленый шарф. Ветер помог расхлестать его на обозрение.
— Огоооо, кого я вижу, сказал рядом знакомый голос. — Друг мой! С Рождеством!
— Не сейчас, сказал мистер Пивнер, трепеща рукой в воздухе. Шагнул к отелю.
— Есть мысль. Выпить в честь Рождества, сказал спутник, сопутствуя ему. — С Рождеством! А знаешь, у меня тоже есть религия, друг мой.
Мистер Пивнер помедлил у вращающейся двери. Сказал, — Уходите. — Мы выпьем на Рождество, друг. Мы будем друзьями. Как Дамон и Свинтий, ха, хахахахаха….
Вращающаяся дверь мотнулась, опустошив мистера Пивнера в вестибюль, где он стоял, вихляя от шока теплого воздуха, моргая, озираясь. Вращающаяся дверь продолжила круг. — Вууу, с Рождеством!
Мистер Пивнер отшатнулся. Упал навстречу высокому посыльному, поймавшему его за плечи. Попытался заговорить; но только забулькал. Он почти не стоял на ногах. Его выводили из вестибюля.
— Ууууффф… у меня тоже есть религия, господа…
— Выставь их отсюда, через боковую дверь.
— С Рождеством, господа… это что, бал полицейских?
— Для отеля будет некрасиво, если выгнать их через парадную дверь. — Мелкого я уже видел, стоял перед дверями, теребил одежду, сказал высокий посыльный, когда восстановилась тишина.
— Это вредно для отеля, такие вещи. Еще рановато, сказал управляющий. — И все равно с ними нужно быть великодушней.
— Уснул прямо у меня в руках, один в один мой старик. Некоторых уже не отучишь, как моего старика, ему хоть глаза завяжи и прикуй к кровати, он все равно найдет.
Оба отошли, чтобы пропустить запыхавшегося молодого человека. Одна его рука скрывалась под пальто. Он остановился, потянул за кашне, озираясь. Потом сдал пальто и пошел в бар, не снимая кашне.
— Даже не говори мне, что этот уже не перебрал, сказал высокий посыльный.
— Так Рождество, заметил управляющий.
Зеркало за стойкой было матовым и с такой небольшой выпуклостью, что представавшие перед ним обретали здоровый цвет кожи, фигуры не искаженные, но лица чуть более худые, и он показался серьезнее, а она приобрела тонкость черт, утратила вес и годы, собравшиеся в сговоре под подбородком. Бледные губы Отто, поджатые в напряжении, предстали темными линиями решимости, разброд волос на верхней губе — застенчиво отчетливыми усами. Он приподнял бровь. Смочил губы, подвернул верхнюю. Левая бровь поднята, веки приопущены, губы влажные, приоткрыты, их уголки смотрят вниз, трясущаяся рука зафиксирована стаканом, и вот так он повернулся к женщине рядом. Она уставилась прямо перед собой. Он вернулся к зеркалу, где ее глаза в засаде поймали его, и Отто почувствовал себя обманутым, подловленным; и быстро перевел взгляд обратно на свое отражение. В какой-то полуклассической погоне катились литавры из скрытых динамиков, стоявших без присмотра, раскатывались до крещендо, провозглашавших поимку, затем чахли, когда добыча сбегала.