Он прислонился к стенке будки и на миг закрыл глаза. Затем открыл, поднял трубку и бросил монету. Не успел он набрать, как услышал
(—И я ему, никогда не поймешь, что она учудит, она вся такая психологическая…
(— Меня никто не спрашивал, но я могла бы тебе сказать…
— Алло, сказал Отто, Алло?
(— Алло, отозвался другой голос, молодой девушки, — дорогуша, это ты? — Алло? Алло?
(— Кажется, у нас пересеклись разговоры, другая сторона не против повесить трубку?.. И потом он мне говорит… о чем я там говорила…
Отто повесил трубку обратно на крючок и вцепился в нее сам. Дверь открылась, свет пропал. Затем, двинувшись к другой телефонной будке, он прижал запястье к нагрудному карману пиджака, для уверенности, — опознавательные документы, деньги, подразумеваемое в них мужество. Его запястье прижалось к груди. Никакой помехи не было. Никакого веса привычнее его собственных костей, сейчас он чувствовал только свое запястье. Левая рука вскинулась из перевязи, когда он распахнул пиджак второй, и забинтованное запястье панически зарылось в пустой карман, где ногти подцепили катышки пыли. Затем оно вяло обвисло в перевязи.
Почувствовав пустой карман, он сказал нет, четко, с интонацией решительного нет, абсолютного рационального отрицания. Теперь он это повторил, на сей раз не грохотом опровержения, но нет в особой форме, повышающейся в середине, — с выпуклостью жалобы и неверия. Его верхняя губа трепетала, и он приложил к ней указательный палец правой руки, чтобы остановить. Затем быстро повернулся в другую телефонную будку, набрал номер и, оцепенев, замер. — Алло? сказал он. Стиснул трубку и прислушался. Услышал тиканье часов. — Алло? алло? Затем услышал то, от чего рука на трубке, прижатой к уху, заледенела, и он стоял, парализованный: это был звук чьих-то слюней, губы открывались и закрывались, язык шлепал в жидкости с нёба.
Он оставил трубку болтаться на конце провода и повернулся в поисках поддержки, как в метро, когда плелся в медленном карьере по вихляющей палубе, а человек без пиджака, мотавшийся от столба к столбу с татуированными руками, окликнул, — Эй приятель, не подскажешь, как называется корабль, на котором мы идем?., и брызги огней обозначили следующий порт захода. Он высадился, а разум заполнился вопросом мужчины: оставшийся без ответа и непоколебимый, лежал он там, статичный и настойчивый, как уродливый предмет мебели, с местом, назначенным, только чтобы его сковырнуло что-то отвратительнее, когда он сошел в гавань, — С Рождеством, эй, кого стошнило тебе на галстук?.. и когда поднимался на мол, — Ты тоже неплохо выглядишь. Посоветуешь своего бальзамировщика?
— Ты будешь самой богатой бабой на кладбище, сказал бармен, улыбаясь. — Давно вернулась?
— Два дня, ответила она, поворачивая голову, приглаживая светлые волосы на отдельных шкурках норки, болтавшихся на плечах. Верхняя часть ее лица была привлекательно нарисована, линии лба и носа — просты и четки. Губы и все ниже губ лежало тяжело, и челюсть была не выдающимся напором, а широкая.
Губы приоткрыты, левая бровь приподнята, — Отто смотрел на нее, но глаза таращились в пристальном умопомрачении, сгущенном похотью: он слышал свой голос, как слышат голос издали на пляже во время запишем прибоя. Оставшиеся без присмотра динамики грозили «Аидой», и Отто с незнакомкой выпили. — Рука? пробормотал он. — Да ничего, царапина… и, опуская бокал, провел ладонью себе по груди, почувствовав только волнистость ребер. Предложил с прохладной неуклюжестью сигарету, потрясая своей перевязью. — Да., там это, знаешь, обычные издержки работы.
Бармен положил перед ним чек текстом вниз; и он глянул на чек так, словно это вынесенный на берег плавник, подняв глаза к матовому горизонту, к ее плывущему неопределенному профилю, тогда как его голос доносился издали на пляже, где кромка моря отступила, чтобы набрать силы из массы и грянуть снова.
— На самом деле я как раз недавно дописал пьесу, продолжил он и оторвал глаза от ее образа в зеркале к образу фигуры рядом с ней, чей знакомый вид признал без спешки: напротив, приблизился к нему аккуратно, со сдерживаемым пылом художника, приступающего к незаконченному портрету, отложенному на месяцы, пока он все это время мысленно изучал его и завершал. Легкая правка брови, мазок по губам, приукрашенным слегка раздутыми ноздрями, и он повернулся и представил ей свой портрет.