Ее голос налетал порывами, сводя их двоих ближе. — По-моему, пьесы читать нельзя, это портит постановку… Но почему-то, когда у меня есть книга, я ее как будто читаю…. В Современном музее искусства должна быть картина женщины, и он мне сказал, она очень дорогая, но даже у меня колени красивее, чем у нее… Музыка не прекращалась; она все это время грохотала, все глубже спускаясь в «Аиду», и уже достигла «Танца мавританских мальчиков-рабов». — Разве слово «стихи» не прекрасно?..
Уставившись в свободное декольте ее платья, Отто пригладил усы кончиком пальца и придвинулся, чтобы услышать, — Я жить не могу без Рождества… когда ее колено коснулось его и замерло там с теплым доверием, как простой золотой крест, чей стебель рос между ее грудей. — Да, я стала католичкой, когда вышла замуж… Плечи расправлены, крест выбрался меж кучевых облаков. — Но потом я развелась и не знала, католичка я еще или нет. Он подарил мне это… Портсигар со щелчком открылся и закрылся в металлических размышлениях. — Это все, что он мне дал, вроде как золотой, но мне приходится золотить его каждые два-три месяца, храню его только как священную память, все-таки это единственный раз, когда я выходила замуж.
— Я тебя понимаю. Он сжал ее колено с ласковым подтверждением. Его взгляд лег на счет и в поисках чего-то поприятнее вознесся к матовому зеркалу, показывавшему его волосы всклокоченными, зеленое кашне — перекошенным: но ни одна рука не смела оставить свои обязанности на волю случая, как и случайную жертву. — Обратно в Центральную Америку, услышал он эхо своего голоса несколько минут спустя, — На самом деле в Южную Америку. Бору и северная Поливия… И Отто сидел, уставившись в зеркало на человека, сделавшего это заявление. Ждал; как ждут в вежливом разговоре, что собеседник сам исправится. Но фигура, увиденная в зеркале, даже не порывалась, просто сидела, словно наконец-то встречая судьбу на равных.
— Да, меня зовут Джин, повторила она. — А тебя?
— Мое имя? сказал он. — Мое имя? Язык прилепился к пересохшему нёбу. Он раскрыл губы и провел по ним кончиком языка. Начал поднимать левую руку, чтобы посмотреть на часы, и помешавшая перевязь застигла его врасплох, словно он проснулся связанным. Тогда Отто не посмотрел на часы, но ему показалось, он слышит их тиканье. Он слушал звуки своего рта, восстанавливающего жидкость, услышал свое имя, но не мог его теперь повторить, не больше, чем отрекшийся король — повторить имя, принятое на коронации. — Слушай… пробормотал он. У нее был номер в отеле. Соседний с ним — пустой. Счет за их напитки забрался довольно высоко: если снять пустой номер, он сможет за него только расписаться. Он быстро взглянул вдоль стойки, где человек в легкой серой фланели задумчиво ковырялся в носу большим пальцем. — Который час?
Она придвинулась. — На твоих часах — двадцать минут восьмого.
— Ну тогда они встали, наверняка встали… Он снял зеленое кашне и принялся набивать его конец в карман. — Я узнаю про номер. Но сам посидел еще секунду, глядя на мужчину в легкой серой фланели, хотел узнать, заметили ли его. У незнакомца не было зеленого кашне; и, когда Отто снял свое, контракт нужды пропал: дамастский разбойник занял его постель и сгинул, сраженный Тесеем, тем героем, что раскрыл отцу личность с помощью оставленного им меча, Эгею, царю Афин.
Тут человек в легком фланелевом костюме дал знак бармену. Блеснула печатка, подразумевая голубую кровь; и, отвернувшись, принц — в некоторой степени — расслабился, когда протеевский образ его отца после двух десятилетий преображений снова утвердился, готовый измениться, как только его поймают, — прямо как Протей, поднимаясь в полдень из моря, чтобы заснуть в тени скалы, принимал всевозможные формы и виды, лишь бы избежать прорицаний, когда его поймал любопытный.
Отто сошел с барного стула медленно, с умыслом, замышляющим достоинство, изображающим угрозу; а затем завис, уставившись, когда в вестибюле крутанулась вращающаяся дверь На силе удара сзади вошел Санта-Клаус, ненадолго остановился на нетвердых ногах потом увидел, что искал, и двинулся к стойке, как раз когда высоким посыльный поймал его и снова водворил в одно из вращающихся отделений, выталкивая назад, когда он снова вернулся, и наконец зайдя с ним, чтобы помочь на улице и послать святого в красном к другим очагам. Ресторан тяжеловесно пошатнулся, а когда ноги Отто опустились на пол, словно содрогнулся, как корабельная палуба, когда корпус опус кается в бурное море. На миг Отто выпрямился; а потом всей рукой залез в нагрудный карман, словно кошелек все это время был там, а его отсутствие — только наваждение от колдовства; и быстро покосился на блондинку, как те средневековые инквизиторы, листая страницы Malleus Maleficarum, косились на ведьм, как будто бы лишавших мужчин детородных органов, когда узнавали, что «никогда ведьмами в действительности не отрываются эти органы, они лишь скрываются обманом чувств от лицезрения и осязания»{330}.