— Чего ухмыляешься? Такой довольный собой.
— Что? Ах… он развернулся. — Макс.
— Что случилось, продал пьесу, что ли?
— Пьесу? Я… да, да точно. Откуда знаешь? Да…
— Хорошо, сказал Макс через плечо. С улыбкой добавил, — Слушай, надеюсь, ты не подумал, что я как-то связан с тем, что говорили люди.
— Люди? неопределенно повторил Отто, направляясь к двери.
— Ну знаешь, что это плагиат…
— А, ах это, да, нет, нет, я бы в жизни не подумал, сказал Отто и оставил Макса углублять дымящееся ущелье в блоке льда, лежащем в сливе. Он увидел Стэнли за столом с Ансельмом, который апатично листал страницы журнала с фотографией девушки на обложке, скатывающейся по перилам, и вызовом Могут ли уродцы заниматься любовью? Ансельм что-то вырвал и сдвинул через стол Стэнли, который посмотрел и тут же отвернулся, и взгляд Отто искал по ресторану убежище, а потом стал изучать пол.
— Эй, Анна? Ты глянь на этих двоих, сказал высокий круглоголовый молодой человек в дорогом костюме. — Когда-нибудь видела ту гравюру Кольвица, «Zwei Gefangenc Musik hdrend»{335}? Вот на кого они похожи, двое заключенных слушают музыку.
— Стэнли и правда как заключенный, сказала наполовину себе Анна.
— Как и любой, кто всегда на мели. Он протянул купленное ей пиво.
— Тебе легко говорить! Анна повернулась к нему, принимая обтекающий бокал. — Ты-то работаешь за деньги, тебе не приходится волноваться, что ты их тратишь.
Он уставился на нее; потом прочистил горло и спросил, — Слушай, а за моей спиной правда стоит Эрнест Хемингуэй?
— Если и так, что с того?
— Он, я… я бы хотел с ним встретиться, по-моему, он великий писатель.
— Думаешь, тебе от него что-то передастся? Ты все равно продаж-ник. Когда-нибудь читал стихи Каммингса, продажник есть это, которое воняет, чтобы угодить{336}… и ты еще хочешь писать?
— Пишу в свободное время, я прошел курсы…
— Иди воняй, чтобы угождать, где-нибудь в другом месте.
— Да, я… ладно, ладно… Он повернулся к ней спином в твиде на двести долларов и сказал, — Мистер Хемингуэй? Меня зовут Джордж…
— Рад познакомиться, Джордж, сказал Небритый Здоровяк. — Что будем пить?
Отто расплатился за виски-соду двадцатидолларовой купюрой и нетвердо стоял, оглядываясь вокруг.
— Что ты там бормочешь? потребовала ответа Анна откуда-то у него из-под носа. Он смотрел на высокую блондинку, которая только что сказала, с бостонским акцентом, что Париж — как полный рот сгнивших зубов.
— Анна? Я только что продал пьесу, повторил Отто, но теперь вслух, словно находя подтверждение в том, что слышал.
— Ты продал пьесу? ее вопрос подпитал его, но не более того, — Купишь мне пива? когда она поставила пустой бокал на стол позади себя. Он пробился к стойке, раздобыл ей еще один и вручил через чье-то плечо, но, когда расплатился и снова обернулся, ее уже не было, она оставила только свой вопрос, эхо максова, одобрила то, что он слышал в собственных словах и ратифицировал теперь с промямленным да и улыбкой открытия. Но тут же увидел Макса, который стоял за столиком с Ансельмом и Стэнли, глядел в его сторону и говорил с улыбкой, Отто вновь почувствовал себя неуверенно, призванным защищать свою честь, и его рука снова поднялась к пустоте пиджака, когда он приблизился к ним.
Макс всегда выглядел одинаково, всегда — одного возраста, волосы — всегда одной короткой длины, в улыбке — безрадостное благодушие того, кто не умеет ни терпеть дружбу, ни праздновать вражду, пародия на момент, тогда как его одежда пародировала прошлое в восточных колледжах, где он никогда не учился.
— А если только через грех мы и можем познать друг друга, разделить нашу человеческую ранимость? продолжал Стэнли, уставившись в свой кофе. — А через это познаем себя…
— Пересечь Атлантический океан, чтобы переспать. Да у него даже не встает без дозы метилтестостерона, перебил Ансельм, не глядя на приближение Отто, без паузы вырвав что-то из журнала и протянув Отто, который прочитал, «ОДИНОКО? 25¢ — и вы получите журнал с фотографиями, описаниями одиноких честных членов нашего клуба везде, в поисках компании, дружбы, брака…» — Есть ли причина лучше спасаться из этой дурацкой страны белых протестантов, ради Бога. Именно, ради Бога. В католических странах грех хотя бы считается частью человеческой природы, они не надрывают глотки, когда застают тебя в постели с бабой. Такому, как он, страшно попробовать здесь, он лучше поедет туда, где его никто не знает, кучка дурацких иностранцев, которых ему не надо уважать, потому что они не говорят по английски, и у них нет денег, и никто не покажет на него пальцем на улице, если увидят, как он выходит из борделя. Господи. Без ножа режет. Такие люди меня без ножа режут. Но знаешь, что меня без ножа режет? он посмотрел прямо на Отто, который вздрогнул, обронив улыбку с типа его глаза, чтобы не поморщиться, отыскали снисходительную усмешку Макса. — Что это грех! прошипел Ансельм, снова глядя на стол. Это… Госсподи!