Ансельм смеялся. — Но я не понимаю, почему кто-то сказал обо мне то, что сказал, обо мне с Анной, произнес Стэнли. А Отто, убегая от воззвания с одной стороны и смеха — с другой, посмотрел на Макса, чья улыбка была заговором мгновения, рукопожатием, подтвердившимся во внимательных и быстро потупившихся глазах Стэнли.
— Стэнли, ты не думаешь… я не хотел… начал Отто, и линии его лица поднимались ко лбу в тревожной мольбе, когда его перебил Ансельм, зарычав с полным ртом, и Отто повернулся за избавлением к нему.
Ансельм ел быстро, запихивая в рот куски хлеба между вилками баклажана, будто ожидал, что все это в любой момент унесут. И все-таки он сумел прорычать в сторону Стэнли, и крошки полетели изо рта через стол, — Зверь, пробулькал Ансельм, жуя, — зверь в джунглях. Зверь с двумя спинами{338} рычал, скалился и смеялся он одновременно. — Крадется, выслеживает, готов скакнуть, это число крадущегося за тобой зверя, зверя, ждущего, чтобы пожрать тебя, зверя с двумя спинами, зверя, ждущего, чтобы брроситься!.. и он метнулся, разбрасывая хлебные крошки.
— Слушай, Ансельм… голос Отто дрожал, обретая твердость.
Но Ансельм с виду уже отошел. Он сидел, посмеиваясь над почти опустевшей тарелкой, глядя вниз так, будто его разум заполнило какое-то неминуемое удовольствие; а под столом, вне поля зрения, его руки открыли маленькую плоскую жестянку, извлекли конверт и раскрыли его содержимое.
Между тем официант стоял со счетом, и Отто воспользовался перерывом, чтобы достать из кармана свернутую пачку. — Вот, я плачу, сказал он, словно было обязательно их остановить, хотя ни один не шелохнулся, пока Ансельм не выкинул вперед руку незамеченным и не подбросил что-то в кофе Стэнли. И когда Отто сел назад, складывая деньги, Ансельм благодушно спросил, — Не одолжишь?
— Ну, ну да, конечно, сказал Отто — Сколько?
— Сколько сможешь.
— Да, повторил Отто, поколебался и повернулся к Стэнли. — А тебе сейчас не нужно, Стэнли? Денег? потому что я буду рад, одолжить.
— Может — пять долларов? сказал Стэнли. — Мне может пригодиться, если я пойду к стоматологу, у меня зуб…
— Вот, возьми, сказал Отто, снова разворачивая купюры и протягивая двадцатку. — Давай, тебе может пригодиться.
— Нет, только пять, больше мне не нужно, только пять.
— Ему дай пятерку, а я возьму двадцатку, быстро сказал Ансельм, протягивая руку. — Ты же знаешь, что у меня за паршивая жизнь, мне правда надо… Но он смотрел, как Отто вручает чистую двадцатку Стэнли вопреки очередному слабому выдоху протеста, а сам принял мятую пятерку, бормоча, — Спасибо, я… спасибо. И — у тебя есть сигарета? не в силах даже выковырять одну из своей пачки тупыми погрызенными кончиками пальцев.
— Я и не знал, что ты куришь, сказал ему Отто.
— Иногда курю, ответил Ансельм, взяв сигарету с непривычным видом, а потом принялся складывать пятидолларовую бумажку, пока та не стала комочком чуть больше измученного ногтя его большого пальца. Он пыхнул сигаретой раз-другой, потом уронил ее на пол и затоптал; и в эту минуту вернулась вся его прежняя угрюмость, и он уставился в стол так, будто сидел один.
Макс уже повернулся поговорить с невысоким старичком в черном пальто, черных резиновых сапогах, черной шляпе, с черным зонтиком. С виду он не говорил ничего, только время от времени кивал и принял принесенный ему Максом напиток, пока говорил Макс. Тот назвал черную фигуру арт-критиком из «Олд Массес», сказал, что у него очень проницательный ум и что он дает на его картины очень хорошие отзывы, — а это все меняет, добавил с улыбкой Макс.
— Так странно снова пользоваться левой рукой, сказал наконец Отто. — Ах да, ты же носил перевязь, верно, сказал Стэнли, быстро поднимая взгляд на ладонь, неподвижную на столе. — Очень белая, заметил он. — Страшный шрам остался?
— Может, сразу попросишь показать? заявил Ансельм. — Наверняка красивая дырка получилась. Еще и завидовать ему будешь, господи.
— Важна не столько рана или ее получение, сказал Стэнли, когда Отто откинулся на спинку стула и опустил бледную ладонь на колени. — Но шрам, шрам — свидетель всех наших ран… всех ран, всех видов ран. Я слышал про человека, у которого был шрам, и он его время от времени бинтовал, чтобы обновлять рану.
— Шрамы, Стэнли только шрамы подавай, чтобы показывать людям. Шрамы! Эй Стэнли, а слышал, как открыли реликварий, в котором вроде как лежала левая рука Игнатия Лойолы? Привезли на корабле, а когда открыли, нашли руку с татуировкой сердца — с окровавленным кинжалом и словом Мама, ха, хаха…