В гостиной он отвернулся от фотографии Камиллы, где остановил ся, и снял Яна Г. со стены напротив. Этот портрет убрал в кладовку для метел, бормоча, что предок наверняка получил по заслугам. Все это время казалось, что Гвайн откладывает давно уже принятое решение. Он даже задержался накрыть большое зеркало скатертью. Наконец вышел на заднюю веранду и затем на лужайку.
Возможно, Геракла разволновала перспектива восхода белой туны Колокольчики звенели яростно, а потом прекратили, оставив напряженную тишину. Гвайн, шагая по роще взад-вперед, обильно потел вопреки нарастающей кругом прохладе вечернего воздуха. Затем он остановился на целую минуту всмотреться в потемневшую громадину горы Ламентейшн.
Когда он вошел в двери сарая, Геракл стоял неподвижно, с легкой дрожью в длинных лапах, а затем распрямился в полный рост, размахивая куском хлеба. Гвайн снял со стены поводок, затянул на шее зверя, и вместе они двинулись по лужайке к дому.
Позже Уайатт не мог отличить реальность тех дней, как и ночей только что прошедших недель. Бредовые образы врезались в память и отказывались отделяться друг от друга, от того, что произошло, и от того, что могло произойти. Воспоминания о боли затерялись между бодрствованием и сном и, не считая безжалостных прострелов в ступнях в ту ночь, уже не ассоциировались с конкретными частями тела. Продолжительные часы бодрствования, когда он искал лишь сна, по пробуждении могли оказаться сном; но неправдоподобнее всего виделось чувственное восприятие, ставшее примерно следующим: сознание казалось чередой отдельных частиц, мчавшихся по поверхности глубокого и ровного бессознательного потока жизни, самого времени, и в обмороке частицы сознания просто останавливались, а остальное так и продолжало струиться, пока они не сдвигались снова; но все же это была остановка, полное исчезновение глубокого течения, без которого частицы сознания оставались в подвешенном состоянии, наваливались без опоры, готовые в любой миг рассыпаться. Впрочем, в такие времена все было в порядке, имело форму и цвет, массу и расстояние, минуты, дорастающие накоплением до часов так же, как и сами часы оставались на столе только потому, что долго на нем накапливались: достигали уверенности веса. Но процитировал ли голос, тем более его собственный: «Согласно святому Иосифу Купертинскому, Вознесение сопровождается Левитацией»?{56}В ушах до сих пор звенел пронзительный вопль Джанет; гнался ли он за ней по кирпичной стене чьего-то сада, когда она развернулась к нему преображенная в черного человека и сбежала? Приходил ли с Гераклом отец, растормошил ли в постели и колотил ли по стенам с непонятными словами, после чего гнал зверя перед собой вниз по лестнице? А затем — слабый крик из сарая для телег внизу: кинулся ли он с постели к бледному проему окна, забыв, что, столько пролежав без дела, ноги стали бесполезны, совершенно забыли свое предназначение, и потому упал с криком от боли в них? Потому что очнулся он на полу, рядом с отцом, державшим его за плечи, отцом, которого Уайатт, с выпученными глазами в тусклом свете, не узнал. Затем разрыдался от воспоминания о боли, только что пронесшейся по его телу: — В ступни, плакал он, — мне в ступни словно вогнали гвозди, пока его укладывал обратно в постель трясущийся человек с пятнами крови на плечах, затем с трудом выйдя из спальни.
Через несколько дней Уайатт начал поправляться. Кропотливо, унцию за унцией возвращал вес. Горячка прошла; но до конца жизни так и не пропала из его глаз.
Приходил навестить Городской Плотник, стоял, оглядывая обои в комнате. Кровать выздоравливающего перенесли в комнату для шитья, поскольку ее окна выходили на восток и юг, а в маленькой спальне — на север и запад, в сторону от солнца. Рядом с окном был ее шкафчик для шитья с длинным ящиком, до сих пор заполненным тысячей пуговиц, а над ним — полка с редкими книжками, которые она не открывала ни разу с окончания школы. Больше от Камиллы здесь не осталось ничего, но именно сюда она вернулась в момент смерти, словно что-то искала. — Что? шептал он иногда, оглядываясь, будто ожидал увидеть ее вновь, хотя ее присутствие и при жизни было тихим и ожидающим — часто комната мнилась пустой, даже когда она находилась в ней.