— Я заметил, что он не ест мяса, по этой причине, Ансельм? спросил Макс. — Чтобы твое тело не…
— Какого черта тебя-то это волнует?
— Приберегите кости для Генри Джонса{344}… пробулькало измученное лицо.
— Ансельм проповедует объедки мрачных развалин иудаизма, начал Макс с нравоучительной легкостью, — разбавленный гуманизм…
— Потому что Генри не ест мяса. Эй, Ансельм, у меня для тебя кое-что есть.
— Ты-то что можешь знать о религии? Ансельм повернулся к Максу. — Как говорит Фрэзер, снисходительно пояснил Макс, — вся история религии есть нескончаемая попытка примирить старые обычаи с новым рассудком, найти разумную теорию для абсурдных практик…
— А что имеет в виду святой Августин, когда говорит, что дьявол извращает истину и подражает таинствам?
— Это таинство отправится вслед за всеми остальными, улыбнулся Макс. — Уже скоро начнут приносить Христа в жертву Богу как бессмертного врага Бога.
— Эй Ансельм, послушай вот что, «Папочка-ностер». Папочка, иже еси в своей клевой хате на небеси. Ты самый крутой, и мы типа все тебя сечем…
— Бог убитый, съеденный и возрожденный — самая древняя черта религии, продолжал Макс учтиво. — Наконец принесенный в жертву в виде какого-нибудь священного животного, что есть воплощение бога. Наконец все забывают, и единственный смысл, который видится в таинстве, — что должны жертвовать животное богу, потому что это конкретное животное — страсть какой враг для бога, ответственный за его смерть…
— Страсти!., сплюнул Ансельм.
— Да будет праведен твой косяк, да врубятся лохи… продолжало измученное лицо, читая с клочка бумаги.
— И что имеет в виду Иустин Мученик, когда говорит, что «то же самое злые демоны научились делать из подражания»{345}? потребовал знать Ансельм. Страсти!..
— Помоги нам срубить сегодня стаффа и не стеби, коль мы будем смурные, потому что типа мы-то не трахаем мозги другим типам, ко гда косячат они… продолжило измученное лицо в молчании, что повисло между Ансельмом и Максом. — Ибо твои есть хмурый, гаш и джанк..
— Черт тебя дери! отдай эту чертовщину! выпалил Ансельм, развернувшись и вырвав бумажку из вялых пальцев; и измученное лицо пропало из виду, чтобы мелькнуть еще раз с, — Потому что признай… и снова скрылось, пока Ансельм рвал клочок на все меньшие и меньшие кусочки
— Слушай Ансельм, сказал Макс, подходя к нему, — почему ты не мо жешь вести себя разумно? Ты закончишь как Чарльз, с этой своей позой..
— Как Чарльз! А ты, что… вести себя разумно! Ансельм вскочил на ноги. — Эта поза! это… Gott-trunkener Mensch{346}, да, ты… вести себя разумно! Так называли Спинозу, твоего принца рационалистов, чтоб его, знаешь, с чем Спинозе предложили согласиться? С тысячей флоринов. «Согласись внешне», сказали ему, но что он сделал, он сменил имя с Баруха на Бенедикта. Принц рационалистов!
Макс отступил на шаг, и другой, улыбаясь, словно от неловкости за Ансельма, пока тот наступал. — И что они сделали, они его прокляли, этого шлифовальщика линз Спинозу. Они его отлучили, прямиком во тьму разума. Шаматха, его прокляли именем, содержащим сорок две буквы, его прокляли именем Господа Саваофа, и Тетраграмматона, именем Сфер, и Колес, и Таинственных Зверей…
Макс пятился к двери, к человеку в клетчатом костюме, который сказал, — Сказать по правде я не рискну туда заходить, там сплошь психи. — Я продрог до смерти, сказал его спутник.
— Именем князя Михаила и Ангелов-Служителей, Метатерона, Ахта-риила Джа, Серафимов, Офанимов{347}… истошно продолжал Ансельм, пока Макс пятился в ночь. — Пали трубы, они перевернули свечи, аминь, вот и шаматха, проклят прямиком во тьму Разума., и минуту он стоял в дверях, дрожа, безразличный к обращенным на него взорам. Потом сплюнул на улицу и вернулся за стол, где только что встал Отто, чтобы уйти. — Вот, возьми, сказал ему Ансельм, протягивая свой журнал. — Там особая статья, «Могут ли уродцы заниматься любовью?» с иллюстрациями, «редкая фотография Чанга и Энга, первых сиамских близнецов, с двумя биологическими детьми…» Он снова рухнул на свой стул и уже спустя миг засвистел, скрежеща сквозь зубы.
— Что это? что ты насвистываешь, это же Бах, нет?
Он поднял глаза на Стэнли и через миг признался, — Да, семьдесят восьмая кантата. Его локоть лежал на «Стоне Тибра».
— Ария? спросил его пустое лицо Стэнли.
— «Спешим мы немощными, но усердными шагами»{348}… дуэт, расплывчато сказал Ансельм, глядя, как Стэнли помещивает остывший кофе, с безжизненным холодом в глазах. — Исполняется женщинами, женскими голосами…