— Слушай. Теперь ты понимаешь, почему это важно?
Столько же потрясенный пронзившей его улыбкой, сколько вцепившейся в запястье хваткой, Валентайн пятился. Стоило его руке напрячься, как та рискнувшая ладонь ее отпустила, но улыбка все упорствовала; и Валентайн спросил, — Почему что важно?
— Да, подчистить все это, эти… те фрагменты, если мне не поверят. Ты тоже это видел, в том лице? Глаза смотрят в сторону, глаза не смотрят на тебя, но прощение, но… милость? Да, но даже в этом — упрек. Если ты тоже это видел, упрек? Тогда ты понимаешь, правда же. Как я себя чувствовал со времен того сна? Семь грехов, когда они пришли для исповеди, и прощения? Второй сон, не помню первый, но второй, он просыпается, но засыпает снова во время молитв, и там проповедует Разум, «поле, полное народа»?{353} И один за другим, Superbia, Invidia…
— Черт возьми!..
— Что?
— Где-то обронил перчатку, сказал Валентайн тоном, прошившим вопль пумы. Перед ним выступала львица, с головой опущенной и повернутой в сторону, дожидаясь, когда и он появится в ее поле зрения. Затем их глаза встретились, и, не отворачиваясь от нее так же, как она — от него, проходя мимо прутьев, он добавил, — Брось, что все это…
— Я тебе расскажу, слушай. Когда я уехал, я грезился, то есть грезил, я видел, кажется, два сна, но первый, первый я не помню. Но другой, сидя навытяжку в кресле, вроде бы? И там была она, она прикоснулась ко мне. Губы ее были голубыми, как индиго, и она… Тогда я не понял, но теперь, ты же видишь, да да тот упрек, если ты тоже его видел. Ты понимаешь, я не мог просто пойти к ней, вот так, после всего, что сделал, и — сделал с ней. Что я не мог просто пойти к ней и предложить ей эту… что осталось.
— Что это такое, все это, этот сон?., перебил Валентайн, не оборачиваясь и не повышая голос, как и внимания, что словно клокотало и отступало вместе с силуэтом львицы, то надвигающимся на прутья, то отступающим. — Эта самая она, это лицо на этюде?..
— Да, и ты видишь, почему это страсть как важно. Что там, когда мы со всем разберемся и сможем уйти…
— Уйти! Валентайн отступил на шаг, его рука без взгляда назад поймала поднимающееся перед ним запястье. — Объясни, о чем ты говоришь?
— Она…
— Она? Эта… stabat Mater… dolorosa, это она стоит над тобой, так? не так ли? да, ты рассказывал, эта благословенная царица небесная?.. Валентайн быстро вскинул взгляд, когда львица отвернулась. Шипение в соседней клетке доросло до ломаных криков. — Да, твоя мать, так? Твоя… «канонизированная мать»?
— Моя мать? Он вывернулся из хватки Валентайна, не сильной, но оцепенелой на его запястье. За плечом Бэзила, на другой стороне прохода, жесткий рисунок прутьев нарушался темно-светлыми волосами и темными глазами, внезапной, сознательной деликатностью женщины нетронутой красоты, которая отвернулась от клетки леопардов поискать ребенка, который был с ней. Она несла меховое пальто накинутым на рукав скроенного на заказ костюма, а ее дорогая обувь для ходьбы придавала целеустремленности шагам стройной фигуры, обманчиво хрупкой, пышногрудой и, опять же, такой скроенной на заказ, что скромность была скромностью лишь потому, что она могла себе позволить простоту и обернулась поймать — на миг — взгляд обратившегося к ней, без причины, смятенного лица.
— Твоя… благословенная царица небесная? Бэзил Валентайн словно с трудом следил за своими же словами, уставившись в клетку, где снова выступила львица с опущенной головой, подняла глаза, замерла у прутьев со скрещенными лапами, левая поверх правой, и затем с усилием скакнула в сторону и была такова. — Эта женщина, «женские голоса», и видел ли я вчера ночью луну? это… святые небеса, как Луций в «Золотом осле», а? Валентайн запнулся, не желая замолкать и допускать возражений, откладывая отрицание воспоминанием, которое нашло на него, принесло расколотые формы и фрагменты, формы и запахи. — А ты, полагаю, ты поехал и семь раз макнул голову в море? Ты… «А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам…»{354} Вспоминаются ее «благовонные стопы» но… да, значит, это не она? Вовсе не твоя мать — тот упрек и все прочее?.. Не желая останавливаться, пока из его хватки не вырвались, не желая отпускать запястье, пока оно не ушло из руки, не желая слушать, пока их связь не расколол смех.