— Моя мать? чтобы она… Боже правый, она на картине?
— Да, ты же мне говорил, знаешь ли…
Между Валентайном и прутьями встал мальчик в остатках — а может, началах — формы бойскаута и теперь тянулся через перила. — Дай хвост, Зимба, сказал он. Остроносая женщина повторила, — Да, ну ну ну… Львица подошла, глядя мимо них.
— Так это просто какая-то девица, которую ты снял, верно? А все твои разговоры о том, чтобы все подчистить, это просто какая-то мысль, что она…
— Нет. Не это, все это еще оно, только часть себя.
— Право…
— Ты меня слышишь?
— Право, и ответь, кто же эта… твоя Сольвейг? эта самая Сента? Девушка, которая, полагаю, тебе позировала, разве Браун не говорил, что он кого-то пришлет?
— Слушай…
— И как это я ее не застал? в ночь, когда к тебе заглянул.
— Но она не… мы даже никогда…
— Дайхвост Зимба, — сказал мальчик между ними и клеткой.
— Или это все это твоя фантазия, а?
— Да, я думаю, и все сходится, все пока что сходится, все. И — тот сон? Я о нем рассказывал. А ты, ты грезил? и потом — встречал их, тех, о ком грезил? Какое преимущество!., ты знаешь то, чего они не знают, то о них, о чем они не знают, что ты знаешь, то, что они делали, — никогда не подозревают, что ты знаешь. Что там, они могут даже говорить себе как ни в чем не бывало. Да, как святые, Роза Лимская? и какую невинность вплел ей в прошлое ее иезуитский духовник! Чем им защищаться от наших фантазий? И при новой встрече — может ли она вообразить, чем поделилась? где ей наслаждались, в уединении? Может ли вообразить позы и удовольствия, что она разделяла? И знаешь, все время. Что за преимущество — над людьми, о которых грезишь!
— Дайхвост дайхвост дайхвост…
— Значит, ты понимаешь, как это важно? Страсть как важно…
Бэзил Валентайн повернулся и рассмеялся ему в лицо. — Право, право мой дорогой друг. Нет, сказал он, сжимая перед собой единственную серую перчатку. — «Темный жар» в конце второго акта, верно? дуэт с Сен-той, верно?., «тот жар, нет, то жажда лишь найти покой», а! «Что обещает ангел мне такой»{355}, поет твой Летучий Голландец, а? Святые небеса! И их уносит волной на небеса, или как там было? Право! И та глупость, что ты носил с собой в последнюю нашу встречу, это «I min Тго…»{356}и так далее, это Где он был самим собою? и твоя Сольвейг отвечает В моей вере? В моей надежде? В моей…. святые небеса! Да ты романтик, верно! Если думаешь, что говоришь все это всерьез? А потом что. И жили они долго и счастливо?
— По слушай, слушай, она…
— Нет, нет, слишком просто. После всего, знаешь ж, Без причины Валентайн замолчал, глядя на львицу. Та уже стояла на середине клетки, наблюдая за ним. Потом обошла кругом древесный ствол, пока за ней тянулся ее хвост, оказавшись близко к морде. Львица остановилась и застонала на него. Повернулась и укусила. Потом опять застонала и взглянула на Валентайна. Он не говорил, пока не почувствовал угрозу появления голоса рядом, и тогда продолжил с насмешкой, — И святая Роза Лимская! Право, эта внезапная попытка наставить весь мир на верную стезю, отозвав из него твои собственные подделки? А потом? Долгое счастье? Потом ты будешь искуплен, и искупишь ее, и… святые небеса знают, что еще! А потом — что дальше? Сперва Шабтай Цви, теперь Летучий Голландец? Послушай-ка меня, продолжил он, резко понизив голос, — эта утраченная невинность, которую ты так неистово пытаешься вернуть, она уходит в прошлое еще дальше, знаешь ли. А эта мысль, будто ты можешь разом все исправить… инфантильна. Я знаю Брауна, конечно знаю, и знаю, что так для тебя продолжаться не может. Но вот ты и я, мой дорогой друг…
Ломаные крики из соседней клетки уже прекратились, сменившись пыхтением и стонами.
— Что! Ты и я — что!
— Послушай-ка меня, сказал Бэзил Валентайн, внезапно смыкая хватку на вновь пойманном запястье, не отрывая взгляда от глаз львицы. — Ты помнишь, как я тебе рассказывал, что боги могут научить лишь одному секрету? Ни тот ни другой не смотрели друг на друга. Блондинка за плечом Валентайна потянулась к прибежавшему к ней ребенку. Теперь она склонилась, слушала, в натянувшейся юбке, пиджаке, переполненном весом ее груди, с лицом, живым от внимания. — Они правда дрались? спросила она, все еще склоненная над ребенком, влекомая за руку к соседней клетке, где были пумы, с тем тоном в голосе, что дети принимают за благоговение и радуются возможности потрясти невинность тех, кто внушает благоговение им.