По кварталу приближались две женщины. — И я просто сама не своя после «Замка Морро»{360}… сказала высокая и рассмеялась. — И я бы хотела, но не могу, эта отвратительная коктейльная вечеринка сегодня вечером, мой муж должен пойти, он ее редактор, а я — его жена. В этом году опять пропустим Фестиваль нарциссов на Гавайях, я ему сказала, нам уже впору просто проводить свой…
Руки Бэзила Валентайна сжимались глубоко в карманах пальто. — А теперь? турецкая баня? пробормотал он. — Что ж не волнуйся о фрагментах, сегодня вечером я буду там, буду у Брауна. И он поднял взгляд, словно следя за чем-то на ветру.
Впереди трое детей приблизились к фигуре, распластанной на тротуаре, и маленький мальчик на трехколесном велосипеде ее объехал. — Что это? спросила младшая. — Человек, а на что похоже? — Похоже на Санни-Клауса. Его одежда, это будто был костюм Санни-Клауса, да? — Какой же это Санни-Клаус? У него даж белой бороды нету. — Но она у этого растет.
Взгляд Валентайна был не таким уж твердым: он поднимал его примерно каждые три шага с пустым удивлением человека, взглянувшего на зеркало, обычно висевшее при входе в комнату, а встретившего пустую стену. — В Филиппах? пробормотал он. — Да… Тебя готов я при Филиппах встретить{361}. Как небо, его глаза оставались ясными, но (возможно, из-за неба позади него) потемнели, равномерно, приобретя жесткую прочность и долговечную текстуру серого цвета, как и само небо, что можно было бы заметить, посмотрев на них обоих.
Высокая женщина повернула свою подругу в дверь перед распластанной на тротуаре у ее дома фигурой с небритым подбородком, — И прямо под окном столовой, прямо здесь, заметила она вслух, — перед Богом и народом. Она чуть не споткнулась о ребенка на трехколесном велосипеде, но схватилась за поручень и спустилась по лестнице, чтобы сказать, — Муж говорит, сейчас надо быть осторожнее, к обеду, сейчас большинство и прыгает, когда на улицах полно людей, прыгают ради публичности.
Небо над ней потемнело. На него она не взглянула, а зашла, глядя на собственную руку, элегантно возложенную на мех подруги; а за ней, снаружи, трехколесный велосипед вил круги все уже и уже, пока его наездник смотрел через левое плечо, как близко от пальцев на тротуаре может пройти заднее колесо.
К вечеру пошел снег.
Снежинки были маленькими, неслись ни с одной стороны, ни с другой, но и не падали прямо на землю, а наполняли воздух нескончаемым движением.
Микки Маус показывал десять минут четвертого.
Первое, что она увидела, войдя в квартиру, — неестественное сияние лампы для загара. Тут Агнес Дей остановилась, все еще с ключами в руке, словно хотела во всей полноте оценить напасть перед ней, что становилась все хуже секунда за секундой, колебалась в раздумьях о том, что бы случилось, если бы она не пришла; даже, возможно, о том, что еще есть время уйти, так же тихо, как вошла, обратно в преображающую погоду: но она не успела удержать эту возможность, чтобы ее изучить и обнаружить одно из тех смертных потрясений, с которыми жизнь изредка дарует нам возможность сбросить оковы обстоятельств, сплетенные с такой заботой, и двинуться по любой из тысяч альтернативных траекторий, среди которых, как иголка в стоге сена, лежит реальная: но привычка предает нас, как предала Агнес Дей. Она положила руку на плечо Шведа и кашлянула.
— Ооооойойй… что… что…
— Сколько ты спишь под этой штукой?
— А который нас?
— Почти четыре, сказала она и наконец выключила лампу.
— О Боже, Боже, я уже здесь… ооооох… что мне делать?., взвыл Швед.
— У меня есть масло. Я принесу масло.
Так она и сделала. — Я умру… услышала она минуту спустя из вам ной, когда он обмазывался. — Как так могло получиться? Только поено трите на меня!..
Вместо этого она отвернулась, сказала, — Я бы хотела, чтобы ты… Но отвернулась вовремя и осеклась, закусив губу, с глазами, застывшими на том же уровне (на настольной лампе), словно она не могла их поднять.
— Детка. Де-тка! Оооооооооо.
— Я бы хотела, чтобы ты что-нибудь накинул, сказала она, оправив шись, поднимая глаза и снова закусив губу, потому что это чуть не повторилось: она чуть не сказала такое, о чем и сама не знала, что хотела сказать, вместо того, что действительно имела в виду; прямо как сегодня в офисе, когда Агнес хотела спросить, Ты католичка?., и вдруг услышала собственный голос, требующий ответа на вопрос, Ты веришь в Бога? Швед вернулся в ванную. Агнес Дей села, открыла единственное дожидавшееся ее письмо. Прочитала,