Он планировал заполнить бумаги с объяснением их пригодности как родителей после вечеринки. Теперь он вылил последние капли виски из бутылки в стакан и медленно сел, с саркастичным лицом, придерживая нижнюю часть живота рукой в кармане штанов.
— Есть хочу, сказал он внезапно. — Я не пообедал.
— Хочешь спагетти? неопределенно отозвалась Мод.
— Спагетти среди дня? пробормотал он, когда она пошла на кухню.
Но то, что Мод принимала за спагетти, оказалось пачкой вощеной бумаги. Она предложила салат; но у них кончился виски. Когда он ушел за ним, она напутствовала с, — Но только купи кварту, в пинте виски есть что-то грешное.
— Грешное?
— Ну, неприличное… Она устало села — и не успела еще принять то застывшее выражение пассажира в вагоне поезда, которое находило на нее в одиночестве, как одновременно зазвонили дверной звонок и телефон. Она содрогнулась всем телом, вытянула руки в обоих направлениях и, наконец, подошла к двери. Но когда впустила Хершела и взяла трубку, смогла только сказать, — Что?
(Детка ты знаешь врача? Мне нужен врач.
— Врача по костям? выдавила Мод. Беспомощно посмотрела на Хершела.
(— Со мной только что случилась ужаснейшая неприятность…
— Детка ты в больнице? ответил Хершел, забрав трубку.
(— Нет, но буду, если просто подскажешь врача.
— Но где ты, детка? Я всегда предупреждал, что до этого дойдет, нельзя водить, как водишь ты, и остаться на этом свете…
(— Но это не авария, у меня солнечный удар.
— А кто это?
(— Это я.
— Ах ты! А я-то думал, сам знаешь кто. Солнечный удар? Ты пил?
(— По меньшей мере ожоги второй степени, хватит спрашивать глупости.
— Слушай, детка, мы идем на вечеринку. Просто приходи, и мы найдем тебе самого миленького врача для куколок на свете! Теперь слушай, вот адрес…
А повесив трубку, Хершел повернулся к Мод. — А у меня был самый… просто самый день, ты представить себе не можешь, где я проснулся! Видно, что у меня рубашка наизнанку?
— Кто это был? спросила Мод, показывая на телефон.
— Это Руди, попал в аварию, что ли. Говорит что-то очень странное, наверняка ушибся головой, ну и я просто сказал ему приходить к Эстер на коктейли, детка, у тебя есть чистая рубашка? Потому что я никак не могу пойти в этом. Он проследовал за ней в спальню, где Мод открыла шкаф и достала последнюю чистую рубашку Арни.
Когда прибыл Арни — держа полную кварту за горлышко, — Хершел уже делился свей новейшей тайной. — Chavenet. На самом деле это ничего не значит, но если сказать быстро, то всем кажется знакомым. Вам говорят про стиль художника, вы киваете и говорите, Довольно… chavenet, или, Он довольно деривативен по отношению к — Chavenet, вы не согласны? Где проводил лето? Да, на юге Франции, маленькая вилла под Chavenet. Поэты, кинозвезды, парфюм… шавене, подобающе ржал Хершел.
Вечер этого праздника — а было это праздником, вечно связанным со святыми Адамом и Евой, 40 девами, преданными мученической смерти в Антиохии, — был свежим или холодным, в зависимости от ваших источников. Люди на улицах не изменились; большинство определенно были все теми же, кого можно видеть проходящими в тех же местах с теми же выражениями лиц в тот же час почти каждый из трехсот шестидесяти пяти дней в году. И все-таки что-то случилось. Что-то в воздухе усиливалось с каждой проходящей фигурой, профессиональное ощущение, когда все становились сознательнее, настойчивей, каким он большую часть времени либо притворялся, либо заставлял себя притворяться. Это относилось как к каждому кванту в кипящем потоке анонимности, несущемуся с собственной срочностью, так и к таким чудесам тирании общественной службы, как полицейские с невыразительными лицами, вырезанными и выветренными в авторитете красного камня, и даже к их противоположности — мельтешащей ватаге в формах низкого насыщения и низкой яркости, собравшейся вокруг чего-то на тротуаре перед Американским библейским обществом, предметом столь завораживающим, что придавал их прилежному сумбуру ощущение порядка. Им оказался гигантский мужчина Хайди.
— Скрести руки на груди, Морис. Вот так, теперь берите его за ноги. Погодите, еще не поднимайте, пока я не скажу.
Полицейские, занятые в других местах поддержанием бесперебойного действия того механизма угнетения, что они звали законом и порядком, были столь же невообразимы в любой другой комбинации губ, ноздрей и холодного взгляда, значка, формы и обстоятельства, сколь статуя пуританина рук Сент-Годенса; так же бойскауты не осмеливаются заглянуть ни в прошлое, ни в будущее, наследники поколений в самых разных временах{362}, они собранны и выражают систему, наделенную постоянством. — Вы там с головой осторожно, сломать что-то хотите, что ль?