Замершая внизу, тьма разворачивалась наверх, пронзенная огнями на каждой точке восхождения, пока не зависала над городом, пришпиленная. Над и под землей он спешил домой.
На ходу губы мистера Пивнера двигались. Возможно, это движение и придавало ему, как сезонные украшения — рябому лицу города, то напряженное ощущение действительного осознания, действительного уже не в противоположность мнимому, но теперь — в резком сгущении необходимости, действительного уже не в противоположность искусственному, или, как в юриспруденции, в противоположность личному, или, как в философии, отличному от идеала, или как действительное число в математике, у которого нет воображаемой части, но действительного в готовности принять те противоположности, что сделали его определение возможным и тем самым, уже получив определение, способным разрешить парадокс в то мгновение, когда маска и лицо становятся едины, — вечное мгновение картезианского Бога, Который может сделать круг квадратом.
Монолог мистера Пивнера не был ни тарабарщиной, ни рассеянным бормотанием. Отчетливым, пускай и неслышным голосом он называл каждое свое движение. Было трудно понять (а ему самому — сказать), то ли он тщательно готовил объяснение, то ли правда представлял себя перед Судом, куда его призвали отчитаться за все свои движения. Что некогда было нервной склонностью, стало строгой практикой; так на него могли повлиять недавние часы, когда он пострадал от рук полиции, допрос, который, по меркам почти всех, кто прошел в тот день через отделение, был безразличной, даже утомительной процедурой, особенно в свете их собственных применявшихся и вновь замеченных талантов. Для мистера Пивнера все вышло ровно наоборот; и, пожалуй, именно эта безжалостная скука, с которой его пленители обращались с ним, эта незаинтересованная манера, с которой его преследовала их неотступность, донесли сильнее всего его безличное существование в мире. Из-за их допроса он начал видеть себя способным почти на что угодно, тем, за кем стоит присматривать, кого стоит винить во множестве щекотливых происшествий, что складывались в биографию города, за чьим бурным дневником он привык следить в газетах.
Он посмотрел на наручные часы, опустил их, пока губы продолжали шевелиться, и резко поднял вновь, сперва — к глазам, потом — к уху, и пошел быстрее. Купил газету, свернул за свой угол, и только когда поднимался, неподвижно, в лифте, его губы остановились, завершили отчет перед Судом, пока он подходил к своей двери — и запертым свидетелям, желающим подтвердить его показания. С ключом наполовину в замке он замер, прислушался и панически заторопился, тряс дверь, чтобы скорей открыть и протиснуться, ударить по выключателю и потянуться к трубке, которую мистер Пивнер схватил и вскинул так быстро, что попал себе в глаз. — Алло? алло? Он услышал тот звук терпеливого отсутствия, что зовется «гудком». — Алло? алло, оператор? Его рука дрожала над наборным диском: он провернул его до конца:
(— Номер, по которому вы звоните, по-жалуйста.)
— Оператор? О, это не… Простите, мне показалось, я слышал звонок.
Двигаясь медленнее, он вернулся в прихожую снять шляпу и пальто, забрать газету. Положил ее на стол рядом со стулом, включил радио и пошел в ванную.
Вернулся со своим лекарством и шприцем, помедлил, чтобы сменить волну на радио, просто чтобы сменить, и вернулся в кресло расслабиться до того состояния духовной бездеятельности, что звал досугом.
Потом ее глаза встретились с его, тоскливо глядя на мистера Пивнера с грубой газетной репродукции, где она терпеливо стояла в длинных белых чулках; и мистер Пивнер впал в замешательство, словно его внезапно вернули классическим народам дохристианских времен, от чьих дат, уменьшавшихся по прошествии времени, у него всегда было ощущение, что они жили задом наперед. Он взял газету, и его глаза машинально пробежали по статье о маленькой испанской девочке, которую скоро канонизируют, тогда как разум копался, в поисках узнавания, в своем богатстве уже не считавшихся новостями побед и поражений. Он перевернул странницу и увидел заголовок об автобусе, упавшем в чилийскую пропасть, убив одного американца и одиннадцать местных, прежде чем осознал, что это старая газета, и для уверенности посмотрел на дату. Быстро сложил листок и сунул в корзину для бумаг за спиной. Нашел газету, которую принес только что, и откинулся на спинку кресла со вздохом — усталым звуком, выдающим подозрение — если бы он помедлил, чтобы это осознать, — что если зла довольно на день, то довольно и на место{365}. Ведь он не знал, что в том регионе Чили, где сорвался автобус, великих бедствий не происходило с девятнадцатого века, когда обрушение горящей церкви оставило сотням пострадавших семей довольно горя на десятилетия; а этих новых и внезапных одиннадцати смертей хватало для оплакивания еще на годы, оплакивания глубоко прочувствованного без публичности, осознанного в полном праве как страдание и гибель, не страшась измора мировых трагедий, циркулирующих где-то еще, в месте, что когда-то было — хотя в Чили по-прежнему и осталось — гектарами зеленых деревьев.