И все же они взывали именно к нему, (все то время, что намертво отчеканено в его кармане). — Всего через мгновение Некростайл сообщит вам точное время. Но сперва, друзья, вы чувствуете себя унылыми, вялыми, просто ни на что не способными первым делом поутру? Что ж… Мистер Пивнер сделал укол с превеликой осторожностью, как и всегда. Когда он закончил, ему сообщили, что точное время — шесть тридцать. Это застало его врасплох; и, подумав, он поднял золотые часы из кармана за цепочку, открыл и, потянув рычажок сбоку, повернул заводную головку и привел золотые филигранные стрелки в соответствие со своим положением.
— Каждый час, в половину, свежие новости, специально от…
Вдруг он заторопился. Снял с неохотной заботой халат и надел пиджак. Походил по комнате, все поправляя — или просто трогая, пока голос повторял неизменившиеся подробности войны, о которой никто не говорил, начиная краткий пересказ тех же новостей, что кратко пересказывал час назад и на чье переписывание понадобился этот самый час. Мистер Пивнер заботливо повесил халат и, заметив при этом его кособокость, забрал золотые часы и положил в нагрудный карман, не трудясь пропустить цепочку через петельку, поскольку торопился, думая добраться до отеля задолго до семи часов. Он надел пальто, зеленый шарф и держал шляпу в руке еще раньше, чем повернулся выключить радио, вежливо дожидаясь, по привычке, когда голос договорит новости последней минуты. — В метрополии полиция разыскивает крупного мужчину с красным, заметно одутловатым лицом, подозреваемого в похищении семи бойскаутов.
Снова пошел снег. Мистер Пивнер торопился по скользкому тротуару и почти сразу сел на автобус. Тот его даже дождался, чем приподнял ему настроение еще сильнее, когда он сел и выглянул в окно, позволяя себе подивиться этому дредноуту, что нес его на юг, и чудесам науки, что сделали его не просто возможным, но заурядным. Затем автобус медленно остановился и снова двинулся уже со скоростью улитки — опасливая туша в твердой темной череде автомобилей. Движение в другом направлении встало; и, словно с почтением провозя туристов мимо священного места мученической смерти, автобус прополз мимо фигуры человека на поблескивающей влажной поверхности улицы. Одна его нога балансировала на мыске. Шляпа лежала в четырех футах, и двигался только разбитый зонтик, чьи черные фестоны колебались на обрывках ветра. Этот образ ноги, в столь деликатном разброде, не отпускал мистера Пивнера, даже когда они проехали. Автобус миновал другой, стоящий в противоположном направлении. Водитель высунулся окликнуть другого, — У тя там сбитый.
У мистера Пивнера снова двигались губы. Он раскрыл газету и на миг уставился на заголовок, Священник Умирает После ji-дневного Поста в Поисках „Совершенной Воли Господа{366}, пытаясь взять себя в руки. Затем он пролистнул страницы в поисках той рекламы, Если умеете считать, то умеете и рисовать… Временами он подумывал о хобби, рисование? или собирать кораблики в бутылке; что-нибудь, что его заинтересует. В поиске тех слов; Я сделал это сам, глаз зацепился за фотографию: Разводите Шиншилл! у Себя Дома… Никакого Беспорядка! Никаких Хлопот!
Все они взывали к нему, считали исключительно удовлетворительным, таким, какой он есть; но если он, так поздно познав недоверие, удовлетворительным не был, — как они вознаградят его неблагодарность? как отплатят за его предательство?
Наука уверяет нас, что она все ближе к решению жизни — того, что такое жизнь, то есть («главная загадка»), — и в рьяном обосновании предлагает анонимно расхваленную субмикроскопическую химию. Но никто даже не начал объяснять, что произошло на проселке в Лэнгборне, штат Пенсильвания, около двадцати пяти лет назад, когда от машины Джонни Конканнона отлетело колесо и в толпе из одиннадцати тысяч человек убило его мать.