Высокая женщина задумчиво произнесла: — Да, и я пыталась его читать. Правда же? добавила она, повернувшись к другой женщине, которая, заметила она теперь, стояла в ниспадавшем пустыми складками платье для беременных, после предотвращенного рождения. Затем та, словно бы ни с того ни с сего, улыбнулась и сказала: — Не принесете мне выпить? ее мужу; — Я теперь пью за двоих, им обоим; и: — Сама не знаю, как он мог быть так неосторожен, еще одной женщине.
Пока Эстер шла по комнате, ее поймал за руку Хершел. — Детка, обязательно послушай, что Руди подарил своей деве на Рождество. Гистерэктомию! Можно ли придумать что-нибудь заботливей?
Между тем высокая женщина по-прежнему глазела на дверь, где чувствительный юнец трепетал против течения входящих. — Ну или мне кажется, что его: помню его фотографию на обложке, с магнолиями… Она помолчала, чтобы, когда он пропал, добавить, — Или это была книга Эдны Сент-Винсент Миллей?.. И отодвинулась для:
— Большая Анна! но что случилась, детка? Как тебя занесло сюда?
— Мои бойскауты, больше никогда не буду с ними разговаривать…
— Но я правда переживаю из-за Руди, продолжал Хершел, — он звонил, где-то попал в аварию.
— Мне нужен врач…
— А ты ceгодня такой красивый, и твой носик — ну знаешь, как говорят о но-сиках. Давай-ка, выпей вот и поищем тебе самого милого врача для куколок… Ах! такой красивый для сочельника, красный и блестящий, как леденец.
В дверях болталась Мод. — Как думаешь, мы сможем жить вместе с ребенком в Швеции, Арни? — Да там все то же самое, сказал он. Я при несу тебе выпить. Сильно заметно, что у меня рубашка наизнанку?
Кто-то говорил: — Скорее как Пирам и Фисба, если вы меня пони маете, и конечно все знают, какой он чувствительный, в их первый раз ей даже пришлось подложить в кроватные пружины вату, чтобы он не смущался… Этот человек притих, кивая на вошедшую. Остальные по вернулись увидеть Агнес Дей, которая тут же сказала: — Это просто-таки богопротивно, мне кто-нибудь нальет? Стэнли здесь?
— Кто такой Стэнли?
— Смешной паренек с усами. Она села, оглядываясь вокруг; но Стэнли не приехал, а ее скоро скрыл занавес брючных задов.
— Я правда предпочитаю книги. Даже если книга плохая, она уникальна, а люди все такие заурядные.
— Мне кажется, на самом деле нам нравятся книги, из-за которых мы себя ненавидим…
— Но… почему никто не может взять и написать счастливую книгу… это сказала Мод; но ее никто не слышал. — Если бы у вас был судья, похожий на вашего папочку, вы бы ему доверяли? спросила она парня, который повернулся к ней с: — Этому старому черту? Хоспа-ди, да он сам себе не доверяет. А ты не хочешь купить крейсер?
Все, что Мод нашлась ответить, оглядев комнату, было: — Почему здесь все друг друга знают?
— Один Хоспо-дь знает. Тебе тут нравится?
— Здесь несколько… шавене. Вы так не считаете?
— Хоспа-ди да.
Эстер нашла своего котенка и стояла, слишком крепко его сжимая. У ее локтя кто-то говорил: — Что ж, Рескин отсчитывал свою жизнь от первой встречи с ними. — Что ж, Рескин-то конечно, сказал кто-то другой. — Он же был в городе на прошлой неделе, да? спросила высокая женщина. — Я слышала, как о нем говорил мой муж. Кажется, они вместе обедали… это он пишет книгу о камнях?..
На другой стороне комнаты к ней лицом стоял Эллери. Он разговаривал с блондинкой, смеялся, слушая ее, она стояла почти между ними. На Эстер смотрела ее спина. Каблуки высокие, туфли узкие, ноги слегка косолапые. Вся ее фигурка до плеч была худенькой, словно так и ждала, когда ее возьмут и развернут, нагнут туда и обратно: Эстер чувствовала тяжесть, привалившись к косяку, бесформенно, и ее голова устала, переполненная, глухо ныла. — Я всего-то хочу снять дом на юге Франции с четырьмя глухонемыми… сказали рядом. Комната перед ней была опрятной; но в ее разуме существовала вместе с тем ощущением вечности, что присуще лишь развалинам. Ее обитатели, кого она в жизни не встречала, стояли, как зафиксированные жильцы ее жизни, не подлежащие выселению: их принесли ей как есть, в неизменных синих пиджаках и коричневых пиджаках, и черных платьях, и очках, вечно стоять и поворачиваться, беседовать друг с другом и друг о друге, сытых и размножающихся собственными звуками и маневрами сигарет, оставляя акт жизни устаревшим, потребностью прошлого, невежественной привычкой: мужчины воздевали сигареты в эректильной угрозе; женщины предлагали полости пустых бокалов с язычками оливок. — Что это играет? спросил ее кто-то. — Не знаю, кажется, что-то из Генделя, сказала Эстер, прислушивавшись к надрывам ликования, написанным сыном цирюльника, который учился играть на немом спинете, как тут на нее накатил анахронический токсикоз и она обхватила одной рукой свои чувствительные груди. Эллери выпустил в ее сторону кольцо дыма — лютый снаряд, который блондинка, протянув руку, разбила в воздухе.