— Лучше спроси вот эту добрую тетю, сказал мужчина, который одной рукой махал брошюрой под названием «Приучение к горшку и демократия», а другой вел семилетнюю девочку.
— Я снизу, сказало дитя. — Мама послала меня попросить у вас снотворное… Эстер направилась с ней в ванную, где они помешали кому-то, шарившему в аптечном шкафчике. — Ой, простите… сказал он, — просто смотрел, нет ли здесь бритв… Он с трудом ушел. Выйдя через минуту, Эстер была с силой поймана за запястье. — Слушай, у тебя котенок, тебе обязательно надо послушать анекдот про Павлова и его котенка. Ну знаешь Павлова, у него были собаки. Он звонил в колокольчик — и вш-шух, они истекали слюной, помнишь? Собаки, в смысле. Так вот, тут у Павлова котенок… Голос и мужчину унесло, а Дона Билдоу не было там, где она видела его в последний раз. Зато к ней с улыбкой шел Эллери. Она подняла лицо, с улыбкой; и он замер у дивана между ними, где сидел в одиночестве мужчина, чья профессия бросалась в глаза так же, как у беливших ноги рикш в Натале. Галстук-бабочка размером с пропеллер торчал над несоразмерным воротником белой рубашки в белую полоску, защищенной множеством складок ткани, которая чудом сохранила изящное благородство заатлантического происхождения вопреки мешковатой упадочности покроя. — Бенни! Как я рад, что ты здесь.
— Бизнес есть бизнес, сказал Бенни, поднимая бокал.
— Так как тебе идея?
— Замечательно.
— Я уже уговорил парня. Мы заплатим его семье, когда он все сделает, половину сейчас, половину — после работы. Но все должно выглядеть случайностью.
— Ты послушай, сказал Бенни. — Я тут подумал вчера вечером.
— Что? О ракурсе?
— Ну, я не знал, как ты хочешь все обставить, фарсово, утонченно или как. Ну понимаешь. Можно организовать целый театральный номер. Балет, с сюжетом на заднем плане. Славно. Или я подумал, если хочешь сделать фарс, можно соорудить из этого что-то вроде мюзикла. Знаешь? Девушки. Взрывающиеся сигары.
— Да, но слушай, это не совсем…
— Знаю-знаю, этот ракурс все равно не пройдет, с сигарами. У нас есть пара хороших сигарных клиентов, которые разорутся. Нет. Чем больше я об этом думал, чем больше я думал, вам, ребята, на самом деле нужна яркая человеческая драма. Чтобы все по-настоящему. Так что слушай. Я это придумал вчера вечером.
— Ага…
— С церкви. Он это сделает с церковной колокольни.
— Господи! Бенни, да тебе за это надо Нобеля дать. То, что надо.
— Я тут сообразил, как выставить все достаточно случайным. Тут в Бронксе, прямо напротив танцевальной школы, есть одна церковь. Поставим там камеры, будто снимаем, как дети учатся балету, понимаешь? А потом, когда получим сигнал, надо только выкатить их из окна. Прекрасный киноракурс.
— А как же священник? Он может все испортить, если там будет.
— Будет-будет. Занят внутри, проведением службы.
— Замечательно. Ничего не скажешь. Эллери говорил с опущенными глазами, с прочувствованным уважением. Потом поднял их. — Ты заслужил выпить. Как ты это придумал, один или на мозговом штурме?
— В церкви, сказал Бенни.
— Но Анна, детка, раздался голос с конца дивана, заполняя восхищенную паузу Эллери, — они варили голову сэра Томаса Мура двадцать минут, чтобы она не развалилась, и повесили на Лондонском мосту…
— Прямо там, сказала высокая женщина, ближе к Эстер, — перед Богом и народом. Так всегда и бывает. Как по-вашему, я не слишком надушилась? У меня беда с носоглоткой, я никогда не знаю. Что-то здесь душновато.
— Ну, ваша горжетка… начала Эстер, повернувшись к ней.
— Знаю, дорогая, но, сказать по правде, ни рискну ее здесь где-нибудь положить.
— Уверена, в моей спальне ее никто не тронет.
— Ах, так, выходит, это ты — Эстер. Дорогая моя прости, я не хотела сказать…
— Ничего страшного, вы наверняка правы. Я сама здесь многих не знаю.
— Скажи, Эстер, а он уже пришел?
— Кто?
— Твой почетный гость, разумеется.»
— А вы его знаете?
— Едва ли. Но так часто видела фотографии. И у меня есть его книга. Однажды я слышала, как он выступал, на тему семей, я имею в виду — о рождении детей и тому подобном. Сама я их выносить не могу. Я имею в виду — носить, буквально, рассмеялась она. — Загиб матки, видишь ли. Это сейчас так распространено, куда ни плюнь — загиб матки…