Обе с надеждой повернулись к открывшейся двери. — Дорогая, его наверняка не пропустишь. Как иначе, когда ходишь с будильником на шее…
— Мендельсон-шмендельсон, сказал кто-то еще. — Я говорю о музыке.
— Вот же я глупышка, сказала высокая женщина, глядя, как Эстер идет через комнату к дивану. — Сказала ей такое, а сама на втором месяце. Вот что значит привычка.
— По-моему, четвертая Сибелиуса — его лучшая.
— Четвертая-шметвертая; она его единственная.
— Вот что значит «доверять природе».
На другом конце комнаты мистер Феддл уже принялся за дело, подписывая «Моби Дика». Он трудился медленно и с тщанием, не обращая внимания на людей рядом, словно и в самом деле сидел на той ферме в Беркшире столетие назад.
Мод подняла глаза и сказала: — Не странно ли, как там темно, я имею в виду — где они стоят, это угол специально затемнили, или это они там собрались из-за темноты… Потом она увидела, что грузный мужчина — в униформе, и сказала: — Ой. А вы кто? — Управление связей с общественностью армии, сказал он, снова взглянув на компанию в темном углу. — Они словно вышли из русского романа, сказал он. — Chavenet, ответила Мод, глядя на него, не моргая, широкими глазами. — Ага, его самого, сказал офицер. — Если я не интеллектуал, это еще не значит, что я книжек не читаю. Они вдвоем уставились через комнату; и Мод, почувствовав сзади на шее его теплую руку, несколько расслабилась.
Несколько лет назад тот, кто однажды видел довольно неудачную репродукцию Моцарта (в профиль, фронтиспис партитуры симфонии «Юпитер» в кожаном переплете, отпечатанной в Вене) и вскоре после этого взглянул на профиль мужчины, ссутулившегося на другом конце комнаты в зеленой шерстяной рубашке с расстегнутым воротом, отметил, что он похож на (по всем статьям) Моцарта. Благодаря безопасному расстоянию в пол тора века это часто повторяли, особенно те, кто вопреки всему оставался его друзьями, желал сказать о нем что-нибудь комплиментарное и ни разу не видел фронтисписа венского издания симфонии «Юпитер». — Я его знаю, высокого, сказала Мод. — Он уже давно в городе.
Тот поднял взгляд, словно услышал ее, причем с обиженным видом; но если бы она видела его чаще, где угодно и при любых обстоятельствах, то знала бы, что он всегда выглядит обиженным. Билдоу, который как раз говорил, тоже выглядел слегка обиженным. Как и малорослый молодой человек, чьим воинственным интересом являлась поэзия. Возможно, их всех обидела беседа рядом — компании столь же неприглядной, как их собственная, но на другой манер: искрясь от хрупкого воодушевления, эти гости гонялись друг за другом от «Рояль Сен-Жермен» (через улицу) в «Дё маго»; на площадь Вогезов и обратно во «Флор», через реку в «Ле Бёа сюр ле Туа» и обратно в «Брассери Липп» (— Любимое место Геринга в Париже между прочим); ненадолго в «Карнавале» и обратно в «Рейн Бланш» (— Вот там уже мне довелось видеть, какой суровой бывает французская полиция…).
— И такие дорогие прачечные, восемьдесят франков за рубашку…
— Конечно не у всех из нас в номерах были ванные комнаты, но мы знали очаровательного парнишку из Вирджинии, у кого после одиннадцати утра всегда была свободна ванна…
— Я очень хорошо справлялся, просто стирался в биде…
Где бы они не встретились, казалось, их единственное достижение — однажды перебраться через океан и потом вернуться продавать товары, которые они осуждали, но предлагали все равно — всё, что есть на складе, хотя игристые только по предварительному заказу (— Кипр, похоже, чудесное место, я слышал, там есть такие трубы, и по ночам, когда они ложатся спать, один конец выставляют в окно, а второй…).
— В этот раз мы не успели прихватить еще и Италию, но в любом случае намного важнее хорошо узнать одно место, мы провели в Париже почти целую неделю…
Каждый склонялся к тоскливой привычке говорить: — Ну я здесь всего пару недель как, и… или: — Я только что оттуда, и… или: — Ну я здесь совсем недавно, но…, где-то в подсознании понимая, что с их возвращения уже сменились времена года, что то время года, которое они провели там, уже наступает здесь, понимая — вопреки ярким образам, поставляемым подобными разговорами, — что они вернулись, и их товары не для продажи, а только для бартера или обмена натурой.
— Наверное, я действительно путаю с Корфу, но неважно, когда идешь там вечером по улице, слышишь из этих труб нешуточно сладкозвучные мелодии…