— Хоспа-ди, ну и вечер, сказал Эстер молодой человек, остановив ее по пути из ванной, пока девочка, уворачиваясь от препятствии, бежала к двери. — Тебя угостить?
— Это мой вечер, угощайтесь, пожалуйста, сказала Эстер, снова почувствовав дурноту.
— О Хоспади, прошу прощения. Эд Фисли складывал вместе четыре грязных пятидолларовых купюры. Положил их в карман. — Чертовски удачная сделка, сказал он. — Что-что? — Видишь того мутного типа в зеленой рубашке? — Ах да, я его знаю, он… — Я только что продал ему пиджак. — Но… не похоже, чтобы… ему шли ваши пиджаки, машинально продолжила Эстер, поддерживая беседу. — Свой бы я ему и не продал, сказал Фисли. — Я сказал ему пойти и купить пиджак в «Бруксе». И чтобы записал на счет моего старика. А чем мне еще заниматься? Крейсер продавать?
Они стояли, оглядывая комнату. — И откуда ты их всех знаешь?
— Сказать по правде, я и не знаю, ответила Эстер в поисках знакомых лиц. Вот Джеймс Лик, который сказал, что издал книгу «С пистолетом и фотокамерой во Флэтбуше и Гринпойнте», хотя никто не видел ни единого экземпляра, а теперь трудился над разоблачением тайного плана Швейцарии по захвату мира. Вот Артур, с бородой, который писал новое житие Христа, под псевдонимом — тем же, под которым рецензировал свою первую книгу, изданную под его собственным именем, сатиру на Библию, принятую так скверно, что он сам влился в хор критиков и расправился сам с собой цитатами Чарльза Рида и Джорджа Борроу, назвав ее опухолью чрезмерной утонченности. — Да, говорил он девушке по имени Изарра (это она взяла с этикетки бутылки; на самом деле ее звали Минна Весендорф). — Конечно, это будет автобиография. Как и все книги.
Кто-то еще говорил: — Когда доделаю психоаналитическую критику «Матушки Гусыни», перейду прямиком к Откровению Иоанна Богослова…
Кто-то еще сказал: — Она вчера ночью размечталась об Искье… Поблизости кто-то спросил о худом мужчине средних лет, вне пределов слышимости, которого назначили преподавателем в одном из хороших восточных пансионатов для мальчиков. — Что ж, сомневаюсь, что он правда понимает, что делает, он просто лежит рядом с ними и целуется…
— Это совершенно нормально, пока он их не переворачивает…
— А откуда у вас такие брови? спросил кто-то в том самом углу герцогиню Огайо, со старым журналом как веером. — Без этих бровей во мне не было бы той ствасти. Журнал был «Собачья жизнь», открытый на фотографии чемпиона Диктатора фон Эебруха.
— Конечно, я верю в Искусство, сказала девушка с зеленым языком, рядом. — Но не только для того, чтобы на него смотреть.
— Хоспа-ди, в смысле, ты же понимаешь? В смысле Хоспади, ведь так и хочется спросить, чем они занимаются, все они? В смысле, взять хоть того с бешеным взглядом, который только что вошел…
— Боже! сказала Эстер, вцепилась в его руку и на миг застала Фисли врасплох, лишив дара речи.
Эстер прошла по комнате, раскрасневшись, словно это внезапное испытание временно приостановило всепоглощающий ужас, ставший самой тканью ее жизни, прямо как румянец на щеках сменил прозрачную бледность ее лица всего несколько часов назад.
— Слушай, а где твой котенок? Только та, кто любит котят, сможет понять…
— Пожалуйста, отпустите.
— Но ты сперва послушай. Котенок… Я хочу сказать, у Павлова был эксперимент со светом, и, когда он звенел в колокольчик… вш-шух
— Эстер…
— Дорогой, может тебе уже хватит?..
— Эстер, дорогая, остановила ее высокая женщина, — музыка ужасно громкая, даже для Баха… Дорогая куда ты? что случилось?
Играло «Великое тайное бракосочетание»{374}: на миг ледяной горн воскресил ее, вывернул и восхитил; а затем она освободилась и неторопливо опустилась на нитках. — Он здесь, сказала Эстер, уже с отливающим румянцем. — Он пришел… сюда.
— Пришел?.. Но я никого не вижу, сказала высокая женщина, оглядывая комнату с закинутой головой, подняв веки на уровень ресниц, которые не двигались, и выглядела она довольно презрительно: — уж точно никого похожего на ква-кера… уж точно никого похожего на фотографию, которую я видела на книжной обложке… Потом она опустила лицо так быстро, что гладкие гордые впадины ее глаз избороздились морщинами, натянутыми бровями, и — А о ком ты?., пробормотала она, глядя, как Эстер торопится к двери и там хватает за руку человека как без шляпы, так и пальто с галстуком, тут же скрытого ее спиной.