Они стояли с тремя органами чувств, сомкнувшимися в отголоске четвертого, и она облизнула губу.
— Простите…
Дверь грохнула о стену.
— Они все еще только разговаривают…
Дверь грохнула обратно.
— Эстер… ты не понимаешь? Его ладонь раскрылась.
— Ты не… собираешься…
— Еще нет, потому что сегодня, когда я сделаю то, что должен…
— Еще нет! Она отступила от него, как отломилась. Стопка одежды упала на пол. Он поднял руку, а потом медленно убрал, наклонился поднять рубашки.
Эстер лишь миг смотрела на сморщенную черноту его согнутой шаткой фигуры. Потом развернула платок, который все это время комкала в руке, и высморкалась по пути к зеркалу, а он попятился к двери.
— Я лучше пойду, сказал он оттуда.
Она не ответила. Взяла помаду, стояла, кривя рот, рисуя щедрые губы. Потом о нее разбился порыв шума, и она быстро вскинула глаза, когда за ним открылась дверь, и он стоял на пути вливавшихся оттуда волн, спиной к ним, не прямой, но неподвижный, как скала против наводнения, надежная только до отлива.
— Потому что… то одно, что я должен сделать… страсть как важно, Эстер
— Важно? повторила она спокойно, но так и не повернулась от зеркала. — И ты думаешь, у тебя получится, нет, ничего не получится. Что бы это ни было, не получится. Говоря, она смотрела на свои губы, помолчала, чтобы дорисовать их, поджать, разделить так, что показались большие зубы, и промокнуть между ними платком.
И остановилась, сухая и молчащая, когда закрылась дверь, где против нее стоял он. — Что ты будешь делать? спросила она. — Я не о том… что ты задумал сейчас, этом твоем важном, что бы там ни было, мне все равно, но после — что ты будешь делать? Что ты будешь делать?
— Не знаю, но думаю… начал он торопливо, и, пока говорил, его голос звучал натянуто, но впервые — без сомнения, без усилия сдерживать возбуждение, — если мы продолжаем… если мы продолжаем, мы наконец вынуждены поступить правильно, но… и как я могу сказать — сейчас — где, или с кем… или что это будет.
Потом он потерял равновесие и чуть не упал, когда дверь открылась позади кем-то другим.
— Роза!
— Я тебя здесь видела.
— Моя бритва, я забыл бритву, сказал он в пространство между ними, поворачиваясь. — Опасная с черной рукояткой, она в ванной?
Роза последовала за ним туда. В поисках он задержался, стоя вполоборота к ней, словно сбитый с толку ароматом лаванды, что она принесла.
— Роза…
— Я слышала стихи, сказала Роза, — «Магнит висел в скобяной лавке…»{375}
— Ее здесь нет.
— Роза, сказала Эстер, — музыка слишком громкая, Роза.
Голоса вокруг них добирались до гребней, рассыпались брызгами и лежали пеной на поверхности волн под приливы и отливы музыки, и словно сами лица возносились на пике момента, тут же теряясь в следующей за ним впадине. Так поднялось и лицо Бенни, и выделилось, надутое от усилия, и снова пропало из виду.
— Чтобы узнать его пол, просто раскрой и подуй.
Эстер опустила глаза и увидела котенка, развернутого вверх лапками между больших пальцев. — Ну-ка, дайте мне, дайте мне, сказала она, спасая его. На миг в ней стронулась тошнота.
— Самое ужасное ощущение на свете, сказала высокая женщина рядом с ней.
— Какое? спросила Эстер, привлекая котенка к себе.
— Знать, что где-то оставила сигарету.
За юбку дергала маленькая девочка. — Меня опять прислала мама… Высокая женщина положила руку на ее запястье. — Ты не говорила, что сегодня придет он. Эстер быстро развернулась, пораженная. — Ты его знаешь?
— Нет, дорогая моя, и не знала, что ты знаешь.
— Но… А, сказала Эстер. Оглянувшись туда, где только что рядом с ней стоял он, она поняла, что высокая женщина говорит о ком-то другом.
— Тебе понравилась его книга?
— Какая книга? спросила Эстер, глядя туда, куда смотрела высокая женщина, — на мужчину в светло-коричневом костюме, который только что свалился с дивана.
— Только не говори, что не знаешь про «Деревья дома»? Или ты тоже смотришь на бестселлеры по-снобски?
— Нет, я…
— Мой муж говорит, он украл сюжет Летучего Голландца, кто бы это ни был. Мой муж с кем только не знаком.
Мужчина в светло-коричневом костюме, уже на ногах, говорил, — С чего мне трудиться и писать чушь для этих речей? Мне повезло, что я могу выступать с ними перед ротари-клубом. А пишет их за меня какой-то педик.