— Я бы предложил Мурти-Бинга, сказал молодой человек без романов и тем более авансов.
— О, а где это? спросила высокая женщина. — Не уверена, что там бывала.
— В Нью-Йорке едят пятьдесят миллионов тонн еды в год, что это значит?
— Случилось ужасное, Стэнли. Агнес положила руку на его ладонь.
— Прости, сказал Стэнли. — Если просто отдашь мои очки…
— Нет, дорогой, я не о том, и это было так давно, та ночь… Она принялась рыться в сумочке. — Вот, сказала она, — прочитай сам. Что мне делать, Стэнли? Ее рука тряслась, когда она с трудом вытащила письмо. — Это ужасно, непростительно так поступать с несчастным человеком, но он должен меня простить, и как я… что мне сделать… чтобы он простил?
Стэнли развернул письмо из полиции; а Агнес почувствовала, как кто-то постучал ее по плечу, и повернулась. — Теть, вы не видели здесь киску?
— А ведь где-то и правда был котенок, сказала Агнес, оглядываясь, — но, наверное, киска легла спать. А ты почему здесь так поздно?
— Мама послала меня за снотворным, но я не могу найти тетю, которая…
— Ну-ка не беспокой добрую тетю, сказала Агнес, роясь на дне своей большой сумочки, выуживая французский эмалевый футляр для наперстков. — У меня есть с собой. Трех хватит? Просто отнеси их маме. И я ему уже писала. Она посмотрела на Стэнли.
— Спасибо, тетя. А откуда у вас такие смешные часы?
— А, Микки Маус — мой верный добрый друг, сказала Агнес На него я всегда могу рассчитывать.
— А зачем вам эти штуки на лице?
— Где… Агнес подняла руку, нащупала полоску скотча на виске, приклеенную, чтобы не подпустить морщины во время сна. — О боже, и они там все это… почему никто…
— А они зачем, теть? спросила девочка, пока Агнес их срывала и открывала свое зеркальце.
— Иди уже к мамочке, ради Бога.
— Он поймет, если ты к нему сходишь, сказал Стэнли, возвращая письмо. — Если сходишь и…
— Я не смогу смотреть ему в глаза. Просить прощения…
— Это высшее испытание смирения…
— И он, по-моему, действительно ужасный человек…
— А с теми, кто хуже тебя, — испытание еще более великое.
— Я хочу что-то сделать, и… но ты не думаешь, что можно просто послать что-нибудь? Может, какой-нибудь хороший подарок… да, что-нибудь хорошее и, знаешь, сравнительно дорогое и хорошее для его дочки?
— Думаю, серьезно начал Стэнли, — что на самом деле, для твоего же блага…
— О, давай пока выкинем это из головы, перебила она. — Я просто так… устала от всего ужаса, что приходит по почте. Она быстро улыбнулась ему и сжала хватку на его руке. — Расскажи о своей музыке, Стэнли, о чем-то там длинном, ты еще над этим так долго работаешь. О, и твой зуб? Прости, забыла спросить.
— Кажется, она прошла, зубная боль, не задержалась, но моя работа, это концерт для органа, но он еще не закончен.
— Но ты трудишься над ним столько месяцев.
— Лет, сказал он. — И знаешь, смотрю на чистую бумагу, которую берегу для финальной партитуры, а потом смотрю на ворох… того, над чем работал, и, ну я так и вижу все уже готовым, законченным. И все же, ну… знаешь, я никогда не читал Ницше, но натыкался, как он где-то сказал, где-то упомянул «меланхолию всего законченного»{379}. Вот ты… ну и вот что он имел в виду. Не знаю, но как-то привыкаешь жить с палимпсестами. Как-то так получается, накапливаются двойные и тройные палимпсесты, а ты все стираешь и меняешь, и добавляешь, вечно пытаешься оправдать это накопление, упорядочить, найти всем частицам свое место в едином…
— Но, Стэнли, разве ты не можешь просто… Я не знаю, что такое палимпсест, но разве ты не можешь просто закончить то, над чем работаешь сейчас, а потом написать что-то еще? Она провела своей ладонью по его, лежащей на подлокотнике кресла; и Стэнли впервые назвал ее по имени. — Нет, это… понимаешь, в этом и сложность, Агнес. Как будто одно должно вмещать все, все в одном произведении, потому что, ну как будто завершение его убьет, понимаешь? И это пугает, и легко понять почему, убить то единственное, что… любишь. Я понимаю, и я тебе объясню, но это, понимаешь, это и пугает, и ты это предчувствуешь, ощущаешь все время, сколько работаешь, и потому-то громоздятся палимпсесты, потому что еще можно все изменить и существует вероятность совершенства, но с первой же нотой в итоговой работе… ну как раз об этом Ницше и…
— Про Ницше я знаю только то, что он декадент, так говорят.
Стэнли убрал руку, и на миг она повисла в воздухе, будто неожиданно ставший незнакомым предмет, который он не знал, куда деть. — Ты права, из-за… что ж это и есть причина, из-за отрицания. Что это работа антихриста. Что это слово Сатаны — Нет, Вечное Нет, сказал Стэнли и сунул руку в карман.