Совсем рядом с ним высокая женщина перехватила мужа как раз перед попыткой исповедаться (какому-то «полному незнакомцу»», скажет она ему на следующее утро), что у него два психоаналитика, не знающие друг о друге, кого он стравливает друг с другом и сам их переигрывает. — У нашего покро… одного нашего дорогого друга, перебила она, когда Стэнли посмотрел на нее с быстротечным интересом, — есть великолепная софа королевы Анны, и он намекал, что готов ее продать — не за дешево, конечно. Нам только софы королевы Анны не хватало, продолжила она любезно, включая в разговор и полного незнакомца, и — с ледяно-радушной улыбкой, — изумленный взгляд Стэнли, а потом повернулась к мужу со скорбным лицом, — … «о это же нам на пользу, купить сегодня что-нибудь у твоего работодателя?..
Полный незнакомец пролепетал что-то о «кадиллаке» с запахом фобии в салоне; а Стэнли, снова смутившись приязненного пренебрежения в улыбке высокой женщины и усталой отваги в надбровной тени ее взгляда, попытался найти убежище на территории поближе, ожидая, что там все будет так же тускло, как и раньше, и вдвойне поразился тому, как резко в него вонзилось сияние глаз Агнес Дей.
Позади кто-то писал критику произведения, включавшего сорок девять односложных слов к семи двусложным; тридцать одно слово англосаксонского происхождения к пяти — латинского и одной восемнадцатой — греческого. Оно честное, сказал этот человек.
А за ним Отто переводил взгляд с одного глаза Эстер на другой, но находил себя в обоих. — Ты плохо выглядишь, сказала она ему. — Пойдем туда, где мы можем поговорить… ведя его через комнату к двери спальни. — Я как знала, что ты придешь… Дверь в спальню оказалась заперта. Она повернулась к другой, все еще не выпуская его руку. — О Хершел, прости… Она закрыла дверь ванной, и они вернулись. — Что ты сказал?
— Как в джунглях, повторил Отто, глядя на комнату за ней. — В джунглях, где я сперва жил в сухой сезон, а потом вернулся в сезон дождей… Голос затих, и он старался стоять без выражения, пока ее взгляд метался по его лицу, не находя ни единой бреши, кроме изогнутой брови, что начала подниматься и не поднялась.
— Что с тобой случилось? спросила она.
— Ничего, я… я устал.
— Ничего! У нее перехватило дыхание. — Ты другой. Ты изменился.
— Наверное, просто устал, повторил он.
— Хочешь остаться на ночь здесь?
— Здесь? переспросил он, глядя на нее так, будто не понимал.
— Здесь. Со мной.
— Но Эстер, я… я не думаю, что это будет…
— Все хорошо.
— В смысле я просто думаю это…
— Я сказала, все хорошо.
— Но…
— Пожалуйста. Если не хочешь, то и не будем об этом.
— Ох черт Эстер, я пришел сюда не спорить с тобой, сказал он хриплым шепотом. — Почему ты на меня так смотришь.
— Где ты все это время был? Это она спросила ласково, словно подталкивая к вопросу, который ему бы стоило задать самому, о ней: потому что ответ у нее уже был наготове, и он мог бы это заметить, но смотрел на ногти своих больших пальцев, а не ей в глаза, где мог бы все прочитать.
— Просто… много где, пробормотал Отто.
— Но чем ты занимался? не сдавалась она, вынужденная спасать момент.
— Да ничем, ничем особенным, я… Он поднял взгляд, попытавшись улыбнуться. — Если оглядеться, кажется, и нет ничего, что стоит делать.
— И стоит ли так продолжать, одному? только чтобы выяснить то, что не стоит делать? спросила она с невольной резкостью, и, когда он снова опустил глаза, — У тебя даже улыбка не живая… и замолчала, сама опустив глаза, будто заговорил кто-то еще. Потом быстро их вскинула, словно подтверждая, что он еще здесь, и продолжила, — И ты, у тебя, наверное, есть что-то… важное, что-то страсть какое важное, что надо сделать перед тем, как… И тут Эстер снова замолчала, так как увидела по его лицу, что нет.
Все же в комнате чувствовались аспекты листвы, колыхающейся и сырой, — возможно, затопленная витрина флориста, ее обитатели — на плаву в ползучем единообразии; или же джунглей: ибо на тот миг комнату пронзил хищный вопль, словно пикирующей птицы.