— У президента Маккинли был
— Я могу играть «Звезды и полосы навсегда» или «Фиалки»{411}, лежа под пианино
— История о девке-рокере в Фар-Розуэй
— И мусорные урны
— Папа римский
— Швейцарская
— Братья Райт и корабли русского флота
— Любила его
— В этот раз это был котенок
— Ненавидел еe
Пронзительнее всего, сразу за закрытой дверью, без издевки, — Немножко снотворного, меня послала мама, я сама знаю, в каком флаконе, если вы меня поднимете.
Эстер держалась за угол комода, выходя из туфель, и стянула юбку. Потом потянулась выключить свет.
— Не надо. Оставь.
Шерстяной рукав царапнул ее непокрытые плечи, ее ноги поддались, такие мягкие на фоне твердых напряженных мускулов, когда она близилась своей пустотой к нему. — Ты… снимешь?
— Да, только… сейчас. Его холодная рука прижала ее плечо.
— Но сейчас, я не знаю… посмею ли…
— Нет, ты просто…
— Но что ты, я думала, только маленькие мальчики.
— Все в порядке, я.
— Но что мне делать? воскликнула она.
— Ты, просто… смотри, сказал он, задыхаясь.
Длинные улицы превратились в прямые туннели заряженного снегом ветра, который сгрызал кожу с любого, кто пробивался против него, на асфальте этот снег был утрамбован, его белизна сгинула под тысячей грязных подошв, испятнанная и исполосованная из протекающих поддонов двигателей, взрытая тут и там отчаянным каблуком. Сквозь бурю светили недисциплинированные огни, в основном красные, потому что висели перед барами, поучаемые неустанной точностью светофоров, менявшихся с зеленого на красный, с красного — на зеленый, задерживая сомнительное движение, отпуская его.
По лестнице метро спустилась фигура на четвереньках, и те, кто на нее смотрел, отворачивались, или останавливались поглазеть, сами, впрочем, стоя с трудом, словно если бы пошли, как он, то не смогли бы двигаться с его напористой легкостью, не смогли бы уронить монету в щель губами и пройти через турникет, на платформу и, не ожидая и минуты, в поезд.
— Артур! Что ты делаешь? Встань на ноги.
Он обернулся, чтобы поднять взгляд и увидеть крохотную женщину в черном шелковом платье, до горла, женщину в три раза старше его, прожившую вдвое больше лет, дарованных ему с тех пор, как она про извела его на свет. Он смотрел на нее.
— Встань на ноги, я сказала. Она сжимала на коленях черную с золотым книгу, и больше ничего не двигалось, кроме ее тонких губ, когда она говорила с тихой яростью, Встань сейчас же. Где ты взял эту гор же тку? Украл! Встань сейчас же. Вдруг она потянулась к нему, и, хотя он был очень близко к ее тонким коленям, но движением почти звериного уклонения, с виду беспечным, избежал ее руки. Она снова сжала книгу. — Встань на ноги сейчас же, я требую. Поезд ревел дальше Он смотрел на нее.
Микки Маус семафорил отмену. — Не может быть так поздно. Она поднесла часы к уху. — Кажется, встали, сказала она. — Он не мог остановиться, сказала она, мешкая под уличным фонарем.
— Подожди здесь. Вон такси. И вот так резко она осталась одна, отпрянула к зданию, глядя, как он бежит к обочине на углу, где поскальзывается и падает. За ней проступила одна из неразборчивых теней.
— О нет, стойте!
— Что случилось? спросил он, отряхивая одной рукой снег, поддерживая ее второй.
— Он украл мою сумочку…
— Но отпусти, я догоню…
— О нет, сказала она, повиснув на нем. — Он украл мою сумочку. Он украл мою сумочку, плакала она, опираясь на него всем своим весом, смеясь и плача одновременно.
Он отчаянно огляделся; затем все его выражение, вся осанка изменились. Он что-то пробормотал, без большого труда подвел ее к ступеням в церковь и пригласил внутрь.
— Можешь встать на колени? Их сразила эта огромная тишина, упавшая, как груз, с каменных сводов где-то высоко; они силились снова подняться к поверхности, и ее пронзил колокольный звон, словно рапира сквозь камень. — Не могу вздохнуть, сказала она. Упала на спинку скамейки, комкая перед платья, когда раскрылось пальто.
Он уставился перед собой на безмятежность, что, преображенная в свете, словно двигалась для него. — Ты можешь причаститься? спросил он, ваяя пролегшую между ними тишину, откалывая твердый кусок, чтобы пронзить женщину.
— Я… это не… не сейчас, — прошептала она, нарубая его молчание в обломки сланца, бросая неровные осколки в ответ. Он поднял ее на ноги, к освобождению канала в нефе, что тек в одном направлении, откуда как будто собиралась тишина и неслась обратно на них всем своим весом.