— Полагаю, сказал Валентайн. — Откуда вам это известно?
— Как я уже сказал, о чем только не говорят. Еще, полагаю, там для меня затевается дело. Священник, хотя, как мне говорят, куда важнее простого священника, которым он притворяется, быть может, вам о нем известно, имя вылетело из головы, какой-то Мартин? Или Мартин какой-то…
— Да, я его знаю, — отрезал Валентайн и замер, глядя в пол, когда мистер Инёнёню распрямился и сказал, — Весьма пренеприятный запах, эта вонь горящей краски.
Бэзил Валентайн бросил на него взгляд и впервые улыбнулся. — Да, верно, сказал он, начиная завязывать черный галстук.
Тихо зазвонили часы Вальями на каминной полке позади мистера Инёнёню, который отступил от них и взял книгу. — De Omni Sanguine Christi Glorificato{419}, Ян Гус? У вас любопытные литературные вкусы, сказал он и снова ее положил, при этом зацепившись взглядом за газетную вырезку-закладку.
— Личный интерес, сказал Валентайн, развязывая узел, чтобы вытянуть один конец подальше.
— А это? «Венгрия Продает Прославленные Картины», из местной газеты?
— Трагедия, задумчиво сказал Валентайн, — это… абсурдная трагедия, пока Инёнёню отодвигал книгу и ленивой походкой, вихляя, шел к окнам.
— Разумеется, говорить такое, начал он.
— Да, так и запишите в свой доклад! резко вырвалось у Валентайна, ему в спину. — Любой, кто сказал бы то же, что и я, а? наверняка работает против… текущего режима, а?
— Не горячитесь, сказал мистер Инёнёню, не поворачиваясь и не прерывая свой медленный путь к окнам. — Здесь вы художественный критик, само собой разумеется, вас интересует подобное. Скажите, приятна ли она, поза критика в этой культуре?
Валентайн прочистил горло и поднял подбородок, складывая узел. — Всегда есть огромная толпа людей, неспособных создавать ничего, кроме самих себя, и они обращаются в поисках утешения к критикам, чтобы те умаляли, принижали и объясняли всех, кто способен. И должен сказать, добавил он с легкой возвышенностью, — это не вполне поза.
— И все же на первом месте стоят другие интересы.
— О да!., да! И они подослали… наемного убийцу приглядеть за мной, чтобы в этом убедиться! Да, как с этим румынским ученым, а? Человеком, которого вы никогда не видели? и вас подослали найти его и убить. Не задавая вопросов, просто найти и убить. А если я скажу… что, вас это удивляет? что я разговариваю в таком тоне с… наемным убийцей?
Мистер Инёнёню неподвижно стоял перед окнами. — А вас удивляет, кто я? произнес он после паузы. Его пальцы подрагивали за спиной, пока руки не сжали одна другую. — Потому что я уже мертвец, добавил он тихо, и затем, повернувшись, — Как и вы… с выражением, близким к улыбке.
Под пальцами Валентайна распался узел; и дрожь тронула губы, когда он упустил один конец. Тут же поймал, и в этот миг зазвонили в дверь. Мистер Инёнёню сразу отступил от окон, а его рука нырнула за полный борт пиджака.
— Это ерунда, сказал Валентайн. — Кто-то внизу. Он торопливо собирал бумаги, еще разложенные на рабочем столе, и понес вместе с книгой в пустом переплете за дверь в спальню. — Скоро… И скоро был в дверях, накидывая смокинг. — Значит, придете сегодня? приглядывать за мной, а?
— Скажем так, я приду просто как египтолог. На досуге я сочинил изрядный монолог о пророчествах в пирамиде Хеопса. На таком приеме можно даже повстречать кого-нибудь знакомого с египетской культурой. Румына, знакомого с ранними династиями?.. Представлюсь турком, ведь с этой культурой я знаком, и к тому же, разумеется, как вы говорите, внешность у меня довольно… восточная? Но когда он обернулся, Бэзила Валентайна уже не было. Затем он услышал шум воды, из ванной; а затем голос Валентайна, — Мы выйдем по отдельности, идите первым, у меня еще есть дело.
С подрагивающими пальцами рук, сцепленных позади, мистер Инёнёню вернулся к окну и постоял, глядя на город. — Вы здесь очень славно устроились, сказал он, — очень цивилизованно. Но большинство этих людей живет в убогости. Я бывал в квартирах весьма респектабельных людей — и они убоги. Он помолчал, и потом, с все еще двигающимися пальцами, сказал, — Вы видели, что они сделали с нашим Мольнаром? что случилось с Liliom{420}? Это была красивая вещь, красивая растрепанная вещь, Liliom, а они положили ее на музыку, которая звучит так же, как вся музыка, что я слышу здесь, все закругленно, как все остальное, здесь засахаренное страдание духа.