— Ничего. Никаких проклятых скандалов. Никаких богом проклятых скандалов, Браун нетвердо закинул стакан.
— Ты этим вечером в превосходной форме. Валентайн отступил, оглядев его с ног до головы. — Превосходной, прошипел он.
Браун на него не оглядывался. Наконец сказал, — Он хочет купить того Мемлинга.
— Кто?
— Лягушатник, который только что был тут, хочет купить за гроши. Чокнутый лягушатник.
— Он-то идиот, я согласен, сказал Бэзил Валентайн и, поддерживая себя за локоть, поднял руку к лицу, опустив подбородок так, словно решил поцеловать золотую печатку, и они стояли бок о бок, поддерживая между собой шаткое безмолвие и уравновешивая зал перед ними.
Вошел Фуллер со стаканами на подносе, зависшем на уровне носа между белыми руками, и с совершенно измученным видом. Оба наблюдали за Фуллером, пока он не прибыл к бару без единой оплошности, которой, похоже, так ожидал; но даже когда он поставил поднос невредимым, его выражение не изменилось: напротив, оно словно довело себя до преувеличенной крайности, когда он оглянулся, не смотрят ли они на него с другого конца зала, а звуки и движения вокруг него пропали в анабиозе его паралича, в невыносимый момент, когда они втроем остались одни в зале, окруженные тенями, в ожидании.
— Эй, Джордж, где тут толчок?
Фуллер повернулся к миссис Стайн. — Я провожу вас к туалету, мадам, сказал он и пошел перед ней.
Аки морская флора, фигуры стояли, покачиваясь, приросшие к полу, дрейфуя тут и там, словно подхваченные холодным течением, чувствуя в той или иной степени то, что кто-то выразил словами — Что-то подводное, загребая перед собой воздух, как при плавании, и продолжил, — Сюда бы Агнес, это ее мир. Потом коснулся двумя пальцами бородки, стекавшей на его подбородке до острия, усмехнулся невозмутимой фигуре в другом конце зала, чей угрюмый вид пародировал, и пронудел, — Где этот черный Ганимед?..
Фуллер сидел на белом стуле на кухне прямо, как по линейке, делая вид, что читает путеводитель по круизу, который нашел в уличной урне. С пола за ним наблюдала собака. Она сглотнула. Он не шевелился. Она наблюдала так, словно высматривала, вызвано целеустремленное выражение на его лице чтением или напряженным ожиданием звука от нее. Рыкнула. На это, словно то был сигнал для освобождения от сдержанности, он поднял ладонь, чтобы скрыть целеустремленный уголок своего профиля, и подсмотрел на нее сквозь пальцы. Иногда это тянулось, как им обоим казалось, часами; хотя сегодня у наблюдения могли быть основания: она видела, как он продавал пустые бутылки с этого вечера, с неповрежденными дорогими этикетками, вороватой тени у черного входа.
Мисс Стайн вернулась дослушать, как молодой человек с широким подбородком рассказывает знакомый, судя по всему, анекдот, потому что рассмеялась она еще до его завершения, тогда как высокая женщина дотерпела с вежливым ожиданием до, — И одна медсестра говорит, А ты видела на нем татуировку слова «сан»? А другая медсестра и отвечает (вот тут разразилась смехом мисс Стайн), — Там написано «Саскачеван».
Высокая женщина вежливо подождала еще мгновение, потом благодушно сказала, — О… это в Канаде, да? Они перестали смеяться и уставились на нее. — Лучше поищу мужа, сказала она. И, поворачиваясь, подобрала свои черты, чтобы ответить таким же выражением смутно удивленного любопытства высокому беловласому мужчине в сером, который обращал его на всех в зале, хотя вроде и как вел беседу с незадачливым созданием перед ним, кому только что сказал,
— А?
— Ya squoissal, серег’ mi ouîsegdda doulszhni podderszhivac’ gde-nibud’ ouo’nu, ônna czenna kak prédohran’icelni klapann, s uuslovieuxm, schtoue ona ne rassprosscranîzze.
— Святые небеса да, а? А теперь вы не могли бы…
— LJ kako’-nibudd’ gluschi, gde ônna ne pommeshaec sivilizouannom-my mîru.
— Святые небеса да! Прошу прощения, там мой добрый мффффт друг.
— Oddnu ouo’nu…
Поблизости кто-то подслушал в соседнем разговоре упоминание Тутмоса и, не сбиваясь, немедленно нашел его полезным в своем, — Это только для твоих ушек-гробниц, но у нее есть что-то заразное под названием…
— Тутмос Третий, а? Святые небеса да, отлично его помню, продолжал беловласый мужчина, с головой погрузившись в недоумение с остробородым «восточным каким-то малым», как он скажет после своего побега. — Пожалуй, величайший фараон из мффт всех, смею сказать, а? С очень низким лбом, как помню, странное дело, а? Похож на этого мффт малого где-то здесь, работает в кино, говорят. Жалкая мффт жизнь а? Он закончил и поднял взгляд, снова вздрогнув при виде прикованных к нему острых глаз.
— Ах да… и принцесса-дитя Инк-натон, возможно, и она знакома?