— Пфууу, произнес R. А. поверх стакана, — да, да, пожалуйста. Дьявол, с фальшивыми икрами, помнишь? Мефистофель, ты же знаешь, в мфффт той напыщенной вещице Гёте. Святые небеса да, фальшивые икры, ты же знаешь, прятать копыта и мфффт икры, да. Так вот моя работа, ты же понимаешь, была о том, что это не просто маскировка, чтобы дурить головы людям и всякое такое, но некая мфффт… эстетическая потребность, можно сказать, некая ностальгия по красоте, ты же понимаешь, раз он павший ангел и всякое такое, довольно… неприятно отличается своей мфффт внешностью от мфффт… Беловласый господин замолчал, впервые посмотрев на Бэзила Валентайна прямо и — видимо, впервые же — заметив, что тот не слышал ни слова. — Мфффт… давно это было, а? Вот, нехорошо у тебя с губой, а? Надувается, как воздушный шар, а? Святые небеса…
Затем, когда Бэзил Валентайн поднял ладонь коснуться прорванной опухлости, его руку опустили.
— Святыые небеса! Святыые небеса! Святыые небеса!.. Ты видишь? А вот и ваш ненормальный. А? Видишь его внизу лестницы?., как будто готов к… святые небеса знают, к чему… вспыхнуть синим пламенем, а? Не годится, никуда не годится… нельзя так, вторгаться на частную вечеринку, а? Мой дом — моя мффт как-бишь-ее, ты же знаешь, а? Вырос как из-под земли да в таком наряде, святые небеса нет, никаких причин носиться в двух костюмах сразу, по крайней мере я сейчас ни одной не припомню, ты же мффффтт… Кстати сказать, мой дорогой друг, чуточку поосторожней, ты меня всего обливаешь…
Член Королевской академии отступил, смахивая коньяк с рукава и при этом проливая из собственного бокала; и, когда он замолчал, несколько притихли его непосредственные окрестности — под балконом и у основания лестницы. Затем ряд людей прекратили говорить, одни — чтобы заговорить громче, другие — чтобы повернуться лицом, а кто-то — и спинами, к этому диковинному визитеру, который стоял, лихорадочно озираясь с обгорелыми деревяшками, шепча, — Где он? где он?..
Бэзил Валентайн уже отступил. Его палец оставался на губе, и он надавил на нее; вдруг осознав острую боль, надавил сильнее, и кровь попала на язык.
— Браун!
Этот конец зала замолк. Кое-кто отступил от лестницы и стоящей там фигуры, озиравшейся среди них. Кое-кто поднял глаза к шуршанию металла по металлу. Он увидел, куда они смотрят, и повернулся сам; но видеть было нечего, кроме поворота лестницы и разноцветной деревянной фигуры, обнажающей волокнистый шрам руки, ампутированной в благословении.
Поодаль в зале по-прежнему слышались голоса. По черному черешневому полену в камине неторопливо двигалось пламя. Из радио доносился приглушенный кошачий концерт.
— Браун!
Бронированная фигура достигла лестничной площадки в одном падении, неторопливо, — так впоследствии казалось тем, кто все видел; и производя куда меньше шума, чем они ожидали, когда врезалась лбом на повороте, под атакой скакнувших навстречу теней, отстраняясь, когда отвалилась от стены и зависла, на миг, когда затих весь зал и все глаза свелись в одно уравнение, живые застыли, а застывшие глаза бородавочника, лица на юношеском портрете, незрячие очи Валериана на его дыбе и всевидящие — бледной оголенной фигуры посреди низкого столика, они и глаза на гобелене, обратились в другую сторону, встревоженные.
— Здесь, конечно, я не согласен с Данте, раздался голос из дальнего конца зала, восстанавливая бессознательное равновесие, спасая то, что живо, от того, что нет; и достаточно голосов решило избавить друг друга от изоляции отдельных личностей, разбежавшись медленной волной к ломаному весу, зависшему на краю площадки, чьи цепкие тени отскакивали во время движения, повторяли скоординированные атаки, пока он кувыркался с одной ступени на другую, и задушили его в своих последних объятьях внизу.
— Святые небеса!., они столкнули эту штуку с лестницы, видел? Тяжелее, чем можно подумать, а? Беловласый господин приблизился. — Святые небеса, я… смею сказать… в них кто-то есть.
За его спиной Бэзил Валентайн быстро перекрестился третьим пальцем правой руки; потом коснулся губ изгибом указательного пальца, приближаясь.
Шлепая по ступенькам в гротескных туфлях, скроенных как будто специально для участия в каком-то спортивном мероприятии — возможно, на снегу, или в трясине, или на другой подобной влажной поверхности, того обрыва, быть может, где негде поставить ногу{427}, — спустился мсье Креме, чтобы упереться поразительно подготовленными ногами среди обюссоновских роз и воздеть очки с широкими заушинами и толстыми линзами, которые оставил наверху хозяин. Он быстро тараторил, и на своем языке, так что никто не останавливал — его — и не обращал на него никакого внимания.