Затем он налетел по ковру к той вещи на полу, крича, — Вставай! Вставай! Над ним он навис, закрыв и спрятав ножик в ладони, схватив ее другой, дрожа, как и его голос, — Боже правый, ты… оставил меня между небом и землей, словно… выпало дно самого времени. Затем встал на колени и неистово принялся рвать забрало, пытаясь его поднять. Наконец прекратил, с изможденным видом, уставившись вниз, с рукой все еще на торчащем подбородке. — Что теперь?.. Боже правый, что теперь? Ты и я… ты и я, ты… был таким чертовски знакомым. Он еще миг не мог отвести глаз от тела, а затем, прошептав — Какой ты был роскошью!., обрушился лицом вниз, ухватился обеими руками за шлем, и тут Бэзил Валентайн вышел из укрытия и быстро протянул руку к нем): А он лежал там и трясся.
— Ну все… знаешь ли, сказал Валентайн, стоя над ним, удивленный дрожи в собственном голосе и еще больше — спокойному выражению на поднятом к нему лице. Так они молчали, пока Бэзил Валентайн не шаркнул на полшага назад и не сказал, — Тебе лучше… пойти и умыться, знаешь ли. У тебя… теперь кровь на половине лица… знаешь ли. На этом Валентайн замолчал, не в силах удержать кончик языка от сколотого зуба и больше этого лица перед собой осознавая то, что оставил в зеркале минуты назад, и тут на тот образ вернулась улыбка, и он почувствовал, как она искажает губы, выдавая чувство, которого он не испытывал, когда призвал свой голос и сказал, — Мой дорогой друг… ты плакал, верно.
Все еще ничего не двигалось.
— Право, мой дорогой друг, встань прямо. Это потрясение, но…
— Кто ты?..
Бэзил Валентайн снова сделал шаг вперед, чуть не пнул шлем. — Теперь слушай меня, сказал он впервые твердо, — довольно всего этого… дела. Он говорил нетерпеливо. — Ты не думаешь, что уже пора… умыться, и переодеться в чистое, начать с чистого листа? Потому что все это… все это… Валентайн поднял ногу и потревожил шлем мыском, на что второй быстро поднялся и отвернулся, оставив карманный ножик на ковре, где до того стоял на коленях.
— В конце концов, теперь, сказал ему в спину Валентайн, — настанут перемены, верно, без… теперь, когда нас только двое.
— У меня болит голова, у… У меня ужасно раскалывается голова. Он замер посреди зала, и Валентайн подошел туда, где он стоял, прижимаясь лбом к ладоням.
— Я думаю, тебе стоит, ну знаешь. Бэзил Валентайн мягко положил руку ему на плечо, но тот быстро отдернулся. Валентайн отступил. — И, пожалуй, нам стоит… вызвать полицию, знаешь ли, сказал он, облизывая губы.
— Скорее всего, они будут с минуты на минуту,
— В каком смысле?
— Где я, по-твоему, все это время был? Боже правый, что, по-твоему не давало мне вернуться до этого… этого… Он потряс рукой на сцену позади них. — Когда я выбил твою дверь…
— Ты выбил мою дверь?
— Где… что это, по-твоему, за… обломки… грязных… обгоревших деревяшек, это… что это, по-твоему? Я знал, что это, когда вошел и увидел.„увидел, как у тебя в камине что-то дымится. Я знал, что это, знал, что ты сделал, черт тебя возьми… Знал, что ты сделал.
— Теперь слушай меня, что все это значит? Полиция у меня в квартире?
— Не знаю, не знаю, не знаю, где там полиция. Знаю, что потом двое куда-то вели меня, и я от них сбежал… и пришел сюда. Откуда мне знать, где там полиция? Почему меня должно… волновать, где там полиция.
Бэзил Валентайн изменился в лице; и коснулся нижней губы, постучал по ней кончиком пальца. Потом поднял взгляд, сказал спокойно, — Не было никаких причин так поступать, знаешь ли. Я… я пытался тебя найти с… со вчерашнего утра, когда ты бросил меня в парке так… стремительно.