Вскрик — или это было тявканье? — раздался с кухни. И там Фуллер подошел к раковине, еле стоя на ногах, и вымыл руки. Потом вымыл мясницкий нож и вытер его полотенцем для рук, уронил полотенце в бельевую корзину и вернул нож в подставку, где ему и место, и взял два картонных чемодана, которые все это время накрепко завязывал. Выключил свет на кухне, сгорбившись и поймав выключатель плечом, и вышел в большой зал с чемоданом в каждой руке.
— Вы cap!
— Фуллер!.. Я…
— Но что приключилось cap? Чемоданы в руках Фуллера опустились на пол. — И мистер Валентайн cap?
— Да, да я… я просто преподал ему урок… единственный урок богов, да…
— Но вы cap вы не поранены?
— Я? Боже правый да, я… я свободен, как в день своего рождения. Стой! Стой!., не подходи туда, не трогай его.
— Но, может, мистеру Валентайну грозит опасность очнуться, cap.
— Но… нет, не трогай его. Никогда не знаешь, что там у них… в волосах. Потом он рассмеялся. — А ты, Фуллер? едешь в отпуск, Фуллер?
— Да cap. Туда, где мое место быть, cap, после стольких лет ярма. Потом Фуллер выпрямился с чемоданами, к которым вернулся, со словами, — Кое-что вспомнилось. Он подошел к шкафчику и достал большой плоский футляр из кедра. Открыл, вложил внутрь руку, поднял и принюхался к содержимому, и снова закрыл. Когда Фуллер вернулся по ковру, не наступая на розы, вернулся он с выражением виноватого удовлетворения. Но остановился взглянуть и сказать — Что такое, cap? Фуллер не получил непосредственного ответа, стоял, глядя, как тот сдвигает налядвенники на тяжелые ягодицы, чтобы запустить руку в карман брюк и достать несколько купюр в мокром комке. Потом он наклонился над рукой, лежащей у его ног. Фуллер уже стоял рядом, и оба уставились на бриллианты в плоти пальцев.
— Сар… Фуллер заколебался, — Смею верить, бриллианты уже вросли и, как по моему взгляду, растеряли свой блеск. Потом против воли повернул свое лицо к тому, что таращилось на него с ковра.
— Как и глаза, сказал он и в последний раз вырвался из этой хватки, — глаза впрямь как у черной собаки, когда у нее давеча смеряли температуру.
— Боже правый!
— Сар? Фуллер поднял взгляд, чтобы увидеть, как он раскрыл смокинг и роется у пояса. На ковер выпал пистолет, и он стоял там, утирая рукой лоб, после чего достал кошелек, поднял пистолет и отправил оба по своим карманам.
Фуллер вернулся к чемоданам. — Видать, порадуюсь наследию превосходных сигар, сказал он, забирая плоский кедровый футляр, не удержавшись от того, чтобы не раскрыть его и не принюхаться шумно к содержимому. Затем тусклый перезвон радио затих, и Фуллер смотрел, как он медленно проходит по ковру, допивая налитый ранее бренди. В тишине он постоял, глядя на простор настольной картины, контур фигуры, замерший на фоне камина, пока неподвижность не нарушило движение руки и пустой бокал не разбился о горящие поленья. Тогда фигура стала вся движение, столкнула стеклянную крышку со стола, наступила на поверхность, рвала руками цветную панель на куски все меньше, чтобы побросать в огонь, все это время шепча, — Cave, caveat emptor, Dominas vider, Иисусе! оригинал!., шепот, нарушенный смехом, — да, слава Богу, было золото для подделки!
Все это стало делом нескольких мгновений, и снова он неподвижно стоял перед огнем. Пламя выросло и тихо двигалось за его профилем, отбрасывая на него свечение и оставляя черты в тени, струйки крови — неразличимыми.
Фуллер наблюдал, откашлялся, но не вмешивался. Огонь вырос с резким треском натиска, и внезапные всплески пламени отбрасывали тени все длиннее, и Фуллер сдвинулся, как одна из них, к своему багажу, тихо заговорив. — Как же давно он сказал, что переделает меня из черного белым. Он поднял чемоданы и взял кедровый футляр с сигарами под мышку. — Знать, за мной присматривает великая сила, раз он не преуспел в своем замысле. И после недолгого ожидания, выпрямившись, Фуллер двинулся к двери, больше не оглядываясь на большой зал, вздрогнув, конечно же, у юношеского портрета, когда вышел в прихожую и ненадолго разгрузился, чтобы снять шляпу с очень маленького панельного шкафа. Со шляпой в руке он замер, готовый нарушить струящуюся к нему тишину, быть может, своим голосом в прощании, когда тишина нарушилась — лязгом металла; и Фуллер быстро завозился с чемоданами, устыдившись, что подслушивает близость, которую впервые понял, услышав теперь,